Chapter Text
В день, когда на почту пришло стандартное письмо на армейском бланке, Сара Роджерс поняла, что стала вдовой. Тогда она сняла обручальное кольцо, откопала фамильное серебро, собрала все тщательно припрятанные сбережения, нажитые ею от подработки горничной, а также неприкосновенный запас – последнюю премию Джо за работу на верфи – и засунула все это в наволочку. Потом она пошла в порт к судовому агенту и купила себе место на пароходе, отплывающем в Америку. Один билет в одну сторону.
После этого, взяв оставшиеся гроши, она отправилась к «Стэгу и Финчу», в бар, который держали друзья ее отца – упокой его Господь, и да обрати он взор свой в другую сторону, где женщины не надираются в одиночестве средь бела дня – и выпила там столько джина, сколько могло вместить в себя ее миниатюрное тело. То есть много.
Выходит, ее Джозеф даже и телеграммы не стоил, раз был простым рядовым. Целый месяц как овдовела, и даже не знала об этом. Нет, знала на самом деле. Уже давно Сару мучило то мерзкое ощущение в животе, которое ее бабка-колдунья называла видением. Но теперь все подтвердилось. Не стало ее Джо, и кости его зарыты в грязной богом забытой канаве посреди какой-нибудь распроклятой Франции. Вот и все.
Они были женаты четыре года, но вместе провели всего один, перед тем, как он ушел на фронт, потому к ее горю примешивалась изрядная доля растерянности, разочарования, стыда и вины за то, что она скорбит недостаточно, потому что на самом деле и узнать-то его толком не успела.
Деньги закончились к полудню. Сара встала из-за стола в дальнем углу паба. Она прижала ладони к глазам, чтобы стереть скопившиеся там слезы, которые так и не пролились, попыталась уложить растрепанные волосы трясущимися руками. Она уже собиралась пойти домой, съесть оставшийся в буфете кусок хлеба и, может, прилечь поспать, когда напротив нее вдруг уселся мужчина.
Незнакомец был высок - футов шесть ростом – и худощав. Аккуратно зачесанные назад черные волосы, бледное лицо с тонкими изящными чертами. Одет он был довольно строго, пожалуй, по-военному, хотя Сара ни разу не видела, чтобы военные ходили с непокрытой головой. Форма была черно-зеленой с золотой отделкой и сидела на нем идеально. Его глаза, зеленые, словно трава в пасмурный день, уставились на нее так изучающе, будто она сделала что-то необычное.
Они откровенно пялились друг на друга несколько секунд. Наконец, Сара произнесла:
- Добрый вечер!
- Добрый вечер, - ответил незнакомец. В его мягком голосе слышался легкий акцент, однако, слишком слабый, чтобы определить происхождение. Он мог быть англичанином или вовсе с континента, а мог быть и местным, который слишком долго пробыл на чужбине. – Что вы пьете? Можно вас угостить?
Сара вновь удивленно уставилась на него, а затем спросила:
- Мы что, знакомы?
- А надо? Ну, тогда сейчас и познакомимся, верно?– спросил он, склонив голову, будто ждал ответа на свой вопрос.
Это становилось интересно. Вот ведь наглец! Что ж, и она тоже не промах.
- Джин, - сказала она, - И меня зовут Сара.
- Все нормально, миссис Роджерс? – послышалось за спиной.
Сара обернулась. Генри, бармен, так предусмотрительно положил руку на спинку стула, будто готов был начать отбиваться им, защищая ее честь. Он был хороший парень и казался очень милым даже сейчас, сквозь пелену проклятого вдовства и алкоголя, потому она вежливо ответила:
- Я теперь вдова Роджерс, Генри.
Тот потупил взгляд. Должно быть, все понял еще в тот момент, когда она пришла, бледная до синевы, и принялась напиваться в стельку. Но ни о чем не спросил. И вот она сама произнесла это вслух, и он теперь не знал куда глаза деть, Сара же напротив, почувствовала, как выпрямляется спина и глубоко внутри, где целый месяц камнем лежало мерзкое предчувствие беды, теперь разливается тепло.
- Спасибо, все нормально. Это кузен моего Джозефа.
- Лори, - представился незнакомец, встал и протянул Генри руку. И вдруг речь его сделалась правильной и такой же родной, как вон те холмы за окном, словно он сам вырос тут неподалеку, на соседней улице. Ну, надо же!
Они обменялись рукопожатием.
- Мои соболезнования миссис… Сара, насчет вашего Джо, - сказал Генри, - хороший был человек.
- Да, хороший, - согласилась Сара, а Лори (если его и вправду так звали, может, имя было такой же фальшивкой, как и акцент?) сунул ему в руки банкноту, попросив доливать, когда потребуется.
К закату солнца Сара достигла той стадии опьянения, когда само состояние сознания меняется и все вокруг начинает казаться удивительно ясным, реальным, живым, все краски становятся сочными, а линии – четкими. Кузен Лори… высокий темноволосый незнакомец Лори… Он все время подливал в ее стакан и заказал ей горячей еды: колбасок с пюре – колбасок, которых она не видела целую вечность, и пусть один бог знал, что в них было за мясо, Саре на это было абсолютно наплевать – и задал кучу вопросов о ее жизни, семье и работе, и сам рассказал кучу историй о своей работе.
Судя, по его словам, он был на войне, на линии фронта или близко к ней – очень уж тяжелой ощущалась его усталость, а цинизм резал словно нож. Однако, читая между строк Сара уверилась, что перед ней скорее шпион, чем солдат. Этим объяснялось и то, что на его форме не было никаких знаков отличия. Впрочем, у британской короны глаза по всей Ирландии, и уж конечно, они не стали бы цеплять на себя знаки отличия. Когда она спросила, что он здесь делает, он ответил, с непроницаемой улыбкой:
- В настоящее время я пью ужасный джин с красивой женщиной.
И все. Больше ничего из него было не вытянуть.
Он и правда считал ее красивой. Смотрел так, будто она, Сара, сделала что-то замечательное. А она и понятия не имела, что бы это могло быть.
Потом она позволила проводить себя до дома. Потом до двери в подъезд. Потом подняться по лестнице до ее комнаты, чтобы не маячить перед глазами любопытных соседей и не вызвать сплетен. Затем она взяла его за воротник, притянула к себе и поцеловала, втаскивая внутрь.
Они лежали в постели, голые и мокрые от пота, и целовались, когда он вдруг остановился, положил руку ей на живот, удерживая ее от того, чтобы преодолеть последний разделяющий их дюйм.
- Постой, - сказал он, и Сара почувствовала себя довольной, словно объевшаяся сливок кошка, от того как сорвался его голос, растеряв всю свою напускную мягкость от страсти и наслаждения. Она повела бёдрами, стараясь, чтобы головка его члена терлась о мягкие влажные складки там, между ног. В ответ он зашипел и прижал ее к кровати, пытаясь успокоить.
- Да погоди ты, - повторил он, смеясь, - разве нам не нужны какие-нибудь средства… предохранения?
Он с трудом вспомнил слово, и Сара вдруг подумала, что английский должно быть не его родной язык, но забыла об этом, стоило ему начать ласкать ее большим пальцем там, и, задыхаясь, подалась навстречу.
- Нет, - простонала она, пытаясь успокоится и смотреть ему в глаза, - нет, у меня… у меня в детстве была свинка. Никогда не могла забеременеть, как ни пыталась.
Он посмотрел на нее секунду, затем ответил просто «Ну, ладно», развел ее бедра и оказался сверху. Она подалась вперед, упиваясь – наконец-то – распирающим горячим скольжением внутри, пока удовольствие, сладкое словно мед, не переполнило ее, не разлилось по всему телу...
Следующим утром Сара проснулась одна. На столике обнаружился завтрак: еще горячий тост, масло, вареное яйцо и крапивный чай с медом, заваренный именно так, как она любила. Рядом с тарелкой лежал блокнот, куда она записывала свои хозяйственные расходы, открытый на чистом листе и придавленный сверху бронзовой брошью в виде сокола с кельтским орнаментом на крыльях. Она взяла брошь, повернула лист к свету и прочла:
«Камень, лен, еда и Фригга [1]. В благодарность за компанию»
Ниже были нарисованы какие-то каракули: не то подпись, не то руническая вязь. Сара прикоснулась к ним кончиками пальцев и с удивлением ощутила, как внезапно вспыхнув, искра видения трепещущим теплом разлилась внизу живота.
*****
Шесть недель спустя, где-то на полпути из Белфаста в Нью-Йорк, перегнувшись через правый борт «Западной надежды», Сара чувствовала себя подвешенной между Старым и Новым светом, между прошлым и настоящим. А также между верхом и низом, если верить желудку. Задыхаясь и отплевываясь, она изрыгнула за борт очередную порцию отвратительной желчи и утерла губы платком, как вдруг заметила какую-то женщину. Седая и строгая, лет пятидесяти, она встала рядом и терпеливо ждала, пока Сара отправит весь свой завтрак в море.
- Я чем-то могу помочь вам, матушка? – срывающимся голосом спросила Сара. К тому времени она уже успела встретить большую часть пассажиров, однако эту опрятную женщину в старых туфлях еще ни разу не видела.
- Вы лучше спросите, чем я могу помочь, - отвечала та, - меня зовут Розмари О’Нил. Я – акушерка, помогаю при родах и не только. Какой у вас срок?
Сара удивленно уставилась на нее. Затем опустила руку на живот – туда, где видение мягким теплом пульсировало уже шесть недель, с той самой ночи – посчитала про себя количество дней с последних месячных и выдохнула: «Боже всемогущий!»
[1] В оригинале «Flags, flax, fodder, and Frigga» - древне-германское благословение, где «flags» - каменные плиты (из которых строят дома), «flax» - лен (из которого делают одежду), «fodder» - пища, а «Frigga» - понятное дело, Фригга – богиня любви, семьи, домашнего очага и деторождения. Т.е. пожелание того, чтоб у человека был дом, еда, одежда и любящая семья.