Work Text:
«Bet' Kindlein bet', morgen kommt der Schwed».
«Молись, малыш, молись, завтра придёт швед».
Детская немецкая песенка о Тридцатилетней войне
Заглушить будильник. Встать. Заправить постель. Умыться. Разбудить Тино и Питера. Позавтракать. Пожелать супругу и сыну хорошего дня.
На велосипеде добраться до работы. Хорошо потрудиться - с перерывом на обед и необходимыми, как говорят у Артура, small talk с коллегами.
Вернуться домой. Расспросить родных, как прошел день. Поужинать где-то всем вместе, сходить в кино или просто отдохнуть. Лечь спать в то же время, что и вчера.
Уже несколько десятилетий жизнь Бервальда шла, тянулась, такой вот ровной, как его дороги, нитью. Никаких колдобин, никаких резких поворотов, никаких неожиданностей.
Тихая, достойная, сытая и насквозь провинциальная жизнь.
Но Бервальд не жаловался.
Ведь он - особенно с учетом всех прожитых им людских поколений - отлично знал, какое это чудо. Как трудно его было достичь и как легко можно потерять.
Для многих из тех, кого он знал, жизнь в современной Швеции показалась бы воплощением рая на земле.
И это понимание позволяло легко отбросить в сторону накатывающую временами апатию и чувство бессмысленности бытия. Которые почему-то порой возникали, ударяя в душу, как молния — также внезапно и беспричинно, и столь же быстротечно угасая.
Видимо причина в том, что тела их — человеческие. Пусть не во всем, но во многом. А человек всей своей конституцией, каждым геном цепочки своей ДНК не предназначен для проживания в комфорте и безопасности. Как дикий бык не предназначен для использования его в качестве домашнего скота. Для этого пришлось вывести новый его вид — быка домашнего, корову. А род людской — ну, или его часть — поставили в теплый сарай с миской супа для каждого лишь с полвека назад. Пять-шесть десятилетий социальной инженерии миллионы лет естественного отбора с маху не перешибут.
Но иногда… иногда это давалось сложнее, чем обычно. Однажды Бервальд даже разнес вдребезги зеркало в ванной, не в силах смотреть на то, во что он превратился.
Грохот и звон рассыпавшегося стекла прозвучали для него - бывшего викинга, вольного бродяги и убийцы, - песней валькирий. Вид собственной крови, сочными, красными каплями падающей на белую плитку показался редкой красоты зрелищем. Даже вытаскивать засевшие в пальцах и мякоти ладони осколки было не больно.
Хоть что-то, что не вписывается в рамки нынешнего «нормального» мира...
А потом в ванную заглянул Питер: «Пааап? Что случилось?», испуганно вскрикнул и побежал за аптечкой.
И всё.
Отпустило.
Боль ввинтилась в руку так, что запястье даже мелко задергало.
Когда Бервальд накладывал повязку, Силенд охал вокруг и больше мешал, чем помогал. Но это не раздражало. Лишь напоминало, что чудо в этом мире случилось не только с его народом, а и с самим Бервальдом.
У него есть семья.
Настоящая.
Счастливая — насколько только могут быть счастливы в этом вопросе люди и тем более страны.
Потому что обычно... обычно все бывает иначе.
Обычно семья для них или для их людей в лучшем случае зависимость, порой на грани рабства, в худшем — веселенькое сожительство паука и бабочки (или другого паука), когда один народ медленно, но верно переваривает и поглощает другой. Причем, эти самые же родственные отношения становятся для всего этого и причиной, и обоснованием, и оправданием.
Поэтому-то сам Бервальд, едва научившись держать в руке меч, сбежал от Хенрика в море — ну не только поэтому, но и поэтому тоже....
И поэтому был... наверное... даже рад, что его настоящий, - не приемный, как Питер, - сын никогда не упоминал об их родстве.
***
"Великороссы отличаются от других племён славянского рода. Высокие ростом, сильные, плечистые, быстрые разумом, может быть, в этом смысле первейшие в Европе; но сердцем бесчувственные и душой холодные: они не любят музыки и пения так, как южные славяне; в глазах своих имеют выражение особливое. Глядя в эти глаза, подобные оледеневшим каплям, видишь нечто ужасное, нечто вроде глубины без дна – свет отражается от них, но не пылает в хрусталике".
Польский поэт Адам Мицкевич, «Парижские лекции о славянской литературе»,
первая половина XIX века
Да, у Бервальда был сын.
И все об этом вроде как знали — включая самого Ивана, так как этот факт значился практически в любой статье или фильме по его истории — и все дружно делали вид, что не знают. Особенно сам Оксеншерна и уж тем более сам Брагинский, чьи люди навыдумывали и навыдвигали тысячу и одну теорию его происхождения с целью этот факт, явно неприятный и им, и России, опровергнуть.
Несмотря на внешность, с головой выдающую в нем северянина, дитя серых вод Балтики и расплесканных среди хвойных лесов студеных озер — себя и свою судьбу Брагинский связывал лишь с родней своей матери, со славянами, жизнерадостными и плодовитыми детьми центральноевропейских равнин с их полноводными неторопливыми реками и щедрыми лугами. И, наверное, был даже прав — именно там лежали истоки многих его и добродетелей, и пороков, начиная с состояния дорог и обилия дураков с инициативой. Хоть среди прочих славянских народов он и смотрелся волком, в силу некоего недоразумения прибившимся к собачьей стае. Недаром стоило ему чуть ослабеть — и вся эта свора, чуя волчий дух, торопливо разразилась лаем в его сторону. А Брагинский отбрехиваться не умел — или терпел, или сразу пускал в ход клыки...
Но несмотря на это, в те пару раз, когда Бервальд пытался поднять тему уже их родства, русский окатывал его таким взглядом, что как-то сразу становилось понятно, почему Россию считают главным уже даже не европейским, а мировым пугалом. И это — словно в насмешку — только лишний раз подчеркивало их родство.
Сам швед свой путь ни ангелом начал, и ни ангельским же нравом возвысился уже в Новое время, став худшим ночным кошмаром для Священной Римской империи и заставив захлебываться в кровавом Потопе Литву и Польшу. Да и Россия, сгоравший в лихорадке Смуты, в какой-то момент чуть не оказался в его власти. Чуть не вернулся блудный сыночка в отчий дом — чудом и в самый распоследний момент ускользнул из могильно-родственных объятий.
К тому же, как и многие родители, Бервальд долгое время просто не воспринимал сына всерьез. Хоть Ивана он не растил и единого дня, но все же впервые увидел его совсем младенцем — крохотным, теплым, живым комком плоти с пучком пепельных волос на макушке — а первое впечатление, как известно, самое сильное.
Из-за этого впечатления Бервальд не заметил, какую силу успел набрать мальчишка, поглотив многие земли на юг, восток и запад вокруг себя. Ведь между ними граница, несмотря на долгие войны, особо сильно не сдвигалась.
А потом в одно «прекрасное» столетие Иван обрушил на него всю свою мощь и отнял всё — от положения владыки Балтики и Восточной Европы до Тино, чьи земли люди Брагинского сначала в Великой Северной войне буквально выжгли дотла — лишь потому, что это ослабляло Бервальда, а затем и вовсе на сто с лишним лет забрали в свое владение. И неважно, что тогда Тино от сожительства с Бервальдом был далеко не в восторге.
Видимо, бегай не бегай — от родства не убежишь.
От себя не убежишь.
Раз за разом вспыхивали в России такими же молниями-зарницами врожденная жесткость и даже жестокость. Иногда обоснованные целью и разумом, иногда непонятные, дивные даже в своих «перегибах» и театральности... Вроде той же опричнины. Не простая резня, на которую любой народ способен, а со вкусом, с вывертом. Неслучайно, видимо, опричный кафтанчик-то — черный, простого сукна - Брагинскому с его светлой кожей и пеплом волос так к лицу пришелся.
Видимо, они были обратной стороной тех черт, что позволили русскому разлиться по необозримым евразийским просторам и удерживать их все в кулаке - поразительных стойкости и терпеливости. В критические моменты обращающихся просто бульдожьей хваткой. Если Иван что-то вбивал себе в голову, выбирал кого-то своей добычей, то гнать, преследовать ее мог годами, десятилетиями, столетиями. Петляя, отступая, оценивая ошибки, зализывая раны и вновь беря след. Его противостояние и войны с наследниками Орды, с Литвой и Польшей, Турцией и самим Бервальдом были тому подтверждением. Многие за время этого бега просто выдохлись, сами упали русскому под ноги.
И он сам тогда, в ту Северную — загнанный, обессилевший - впервые не сдержался, прямо упомянул их родство.
Сдали нервы.
И получил в ответ лишь ледяную волну то ли ненависти, то ли презрения. Но уж точно не сыновней почтительности.
Впрочем, откуда бы ей взяться?
***
«Когда у них рождается сын, то он (рус) дарит новорожденному обнаженный меч, кладет его перед ребенком и говорит: «Не оставлю тебе в наследство никакого имущества, и нет у тебя ничего, кроме того, что приобретешь ты этим мечом».
Ибн-Руста «Дорогие ценности»,
первая половина X века
У них ведь и впрямь не было ничего общего.
Разные языки, разные обычаи, разные религии и династии.
Даже имени своего родового Бервальд сыну не оставил. Только прозвище.
Для того, чтобы выявить их родство, ученым мужам нужно было не один год покопаться в самых ветхих страницах летописей и в земле оплывших от времени курганов.
Впрочем, и у людей такое случается — для некоторых отцов участие в жизни своих детей сводится к десяти-пятнадцати минутам, удачно проведенным с их матерью.
У Бервальда с матерью Ивана все было, конечно, чуть подольше и посложнее, но для таких, как они, и целая человеческая жизнь — одно мгновение. Тем более, что в те годы он сам был еще лишь мальчишкой — злым, отчаянным, жадным до золота и приключений. Какие ему дети? В одно ухо мысль влетела, в другое вылетела, а каждый день был маленькой жизнью — потому что всегда был риск не дожить до рассвета или до заката. Даже для такого, как он.
Тогда для него — для всех них, детей Скандинавии — существовал только горизонт и голод. Голод обычный и голод до новых земель, которые нужно было не населить и засеять, а выжечь и ограбить, чтобы с торжеством вернуться в родной залив: похвалится своей удачей и помянуть тех, кто навечно остался в море или в чужом краю. Они наводили ужас повсюду, где могли пройти их корабли — от теплого моря, вскормившего Египет, Рим и Грецию, до дальних, обледеневших берегов, которым на картах суждено было появиться лишь столетия спустя.
Были у Бервальда, конечно, и женщины.
Всякие.
И смертные, и воплощенные. Самых разных мастей, самых разных цветов кожи, глаз и волос. Силой взятые, купленные или подкупленные драгоценными безделушками, песней или военной удалью. Сейчас он и имен-то их вспомнить не мог. Да и мать Ивана помнил только под переиначенным на свой лад: Эйвура.
Смешная и смешливая. Теплая. Косы золотые.
Жила при своих конунгах младшей дочерью, а он — наемником в их дружине порой задерживался. Встречались в сумерках, у воды.
А вот детей у него не было. Ни тогда, ни после. Только один и появился за все эти столетия.
Ведь это вообще-то редкость для таких, как они.
Но тогда — в силу молодости и глупости — Бервальд этого не замечал, а потому на предъявленного после возвращения из очередного похода младенца взглянул с... недоумением. Как будто ему вручили куклу из соломы и тряпок, с которыми играют маленькие девочки. И он просто не знает, что с ней делать. Ему-то она зачем?
Хорошо, что Эйвура его и умнее, и опытнее. Она не раздражается, не заходится злым женским криком, лишь прячется за новой «легендой» честной вдовицы, в одиночку растящей сына. И больше не выходит к нему. С годами они становятся друг от друга все дальше и дальше.
А все, что оставляет Бервальд сыну — меч и напутствие, которым благословляли своих сыновей викинги.
«Не оставлю тебе в наследство никакого имущества, и нет у тебя ничего, кроме того, что приобретешь ты этим мечом».
Так и вышло. Не оставил ничего.
Еще и отобрать попытался, когда пришли вести о том, что Эйвура погибла от рук очередного вторгнувшегося в ее земли кочевника. А потом вдруг увидел тот самый меч в руках какого-то мальчишки, который во время боя пробрался в самый центр их лагеря и срубил столб шатра ярла Биргера, возглавлявшего их поход.
Вот так выяснилось, что несмотря на смерть матери, «кукла» все еще жива. И сильно подросла с их последней встречи. И уже научилась драться.
И уже тогда Бервальд понял, что они друг другу — чужие. Есть и будут.
И правда - со временем в Иване все же проявилось больше сходства не с родным отцом, а с убийцей его матери и тем, кто — вольно-невольно - «отцовскую фигуру» ему заменил. С еще одним из бичей и страхов Европы — с Ордой.
Забавно получилось: один ужас мира его породил, другой — воспитал. На свою голову.
Стоит ли жаловаться, что выросло... то, что выросло?
Не скандинав. Не славянин. Не татарин.
Просто русский.
Не холодные просторы северных морей и янтарных берегов. Не плавные, рассеченные реками славянские равнины. Не распаленная, бескрайняя степь.
А все они сразу.
Впрочем, судя по тому, что Сарай был разграблен Брагинским не в одиночку, а при помощи одного из родных сыновей Орды, Крымского ханства, а последний великий хан был убит ханом Сибирским — воспитание своих кровных отпрысков у степняка тоже не задалось. Или, напротив, задалось — ведь у них, у воплощений, всё не как у людей - и часто появление детей именно к этому и приводит. Сегодня они требуют автономии, завтра - независимости, а потом облизываются уже на последние оставшиеся у тебя земли.
«Наши дети — цветы жизни. На могиле родителей».
Поэтому Бервальду грех жаловаться — имея такого незаурядного птенца, он еще легко отделался.
И всё же... всё же дети — дело хорошее.
И такие добрые и безобидные, как Питер. И такие, как Иван.
Если бы не он, едва ли у Бервальда и Тино удалось бы создать нормальную семью, где один из супругов не видит в другом прислугу или ходячий бифштекс. Иногда разлука бывает только на пользу.
Что же до сбитой с головы имперской короны... даже приятно думать, что хребет тебе переломил не абы кто, а собственный сын.
Живое напоминание о полуголодной, но бурной и всегда прекрасной молодости. Беспутной и жестокой. Полной приключений. Полной смерти и жизни. В которую жутко вернуться и на один час, но о которой можно вспоминать почти с теплотой.
Иван умудряется жить так до сих пор. И вообще - старые песенки давно пора переписать.
Bet' Kindlein bet', morgen kommt der... Russe.
В конечном счете – разве дети не продолжение нас самих?