Chapter Text
У Майкрофта было неприятное лицо. Его нельзя было назвать некрасивым, но и красивым тоже. Просто неприятное. Как у тех людей, которые сообщают: «Сейчас вылетит птичка», а потом выдирают вам зуб. Или вроде того.
Когда Майкрофт улыбался, все становилось только хуже. Пожалуй, Майкрофт извратил само понятие «улыбка». Люди улыбаются, когда они счастливы. Или когда им весело. Многие улыбаются, чтобы понравиться окружающим. Или скрыть нервозность. Или просто так.
Улыбки Майкрофта – наказания. Пощечины. Вылетевшие птички, птицы Хичкока. Я не видел ничего страшнее Вежливой Улыбки Майкрофта. Ничего страшнее. А ведь я работал в Скотланд-Ярде, я имел дело с убийствами, избиениями и киднэппингом.
Я должен был возненавидеть Майкрофта с первого взгляда. Так бы и вышло, точно знаю, если бы наша первая встреча произошла там, на складе, куда привезла меня помощница Майкрофта.
Я не должен столько говорить о нем. Даже теперь он тянет одеяло на себя, а ведь его здесь даже нет. Эти Холмсы! Не Майкрофт, так Шерлок. Шерлок уж точно центр Вселенной. Я очень удивлюсь, если окажется, что это не так. Ведь все всегда крутится вокруг Шерлока. Даже Майкрофт. Удивительно, что в нашу первую встречу Шерлок не был замешан никаким боком, и его имя даже не прозвучало. Удивительно, потому что невозможно разговаривать с Майкрофтом дольше пяти минут, не затрагивая так или иначе «семейную тему».
Но не в тот раз. В тот раз было не до разговоров. И Майкрофт не улыбался. Честно говоря, если бы все случилось иначе, я бы подумал: «До чего премерзкий тип». Я бы так и подумал. Если бы не наша первая встреча.
Я возвращался с работы. Тогда я еще не был инспектором, и все еще был женат. Тогда мне еще даже нравилось быть женатым. Вот как давно это было.
Я был женат, и у меня была машина. Такой зеленый новенький форд. Он мне ужасно нравился, хоть у него и была скособочена передняя панель. Я повесил брелок-трилистник на зеркало заднего вида и назвал машину Патрик.
В тот день движение было просто ужасным, обычные вечерние пробки, я потихоньку ехал и подпевал Шер, которая наставляла, что истинную любовь узнаешь только через поцелуй. Потом стало ясно, из-за чего затор на дороге. Роскошный черный автомобиль встал чуть ближе к обочине, и всем приходилось его объезжать. Вокруг автомобиля суетились люди в серых костюмах. А на одном был костюм для разминирования.
В общем-то, я там же и припарковался. Съехал с обочины, сунулся к людям, помахал перед носом удостоверением сержанта. Я тогда был молодой, глупый и очень самоуверенный. Это сейчас я старый, бывалый и прихожу в ужас, вспоминая, как полез в это дело. До сих пор не пойму, почему меня так легко пропустили к машине. Не то сработала моя нахальность, не то в общем замешательстве никому не было до меня дела.
Задние дверцы машины были распахнуты, ярко блестели на солнце. Я еще подумал: чем же надо натирать машину, чтобы так блестела. На месте водителя никого не было. Водитель отошел на безопасное расстояние. Это я, как дурак, сунулся проверять, что происходит. Сапер занимался своим делом, забравшись под днище автомобиля.
На заднем сидении сидел Майкрофт. Он оцепенело глядел перед собой, стиснув ручку зонта. Ступни его, обутые в щегольские ботинки, были повернуты внутрь, ворот рубашки потемнел от пота, спина была неестественно прямая, а лицо… это было лицо обреченного человека.
Тогда оно вовсе не казалось неприятным.
На самом деле, это был единственный раз, когда я видел Майкрофта в таком состоянии. Он даже не сразу понял, что его кто-то зовет. Потом ме-е-едленно повернул голову в мою сторону. Тело его осталось неподвижным, шевельнулась только голова на мокрой от пота шее. Майкрофт уставился на меня. Мне пришлось пару раз повторить ему свои слова, прежде чем он услышал. Моргнул, сделал над собой усилие и смог воспринять мою речь. Я представился и сказал, что из Скотланд-Ярда. Кажется, наговорил ему какой-то чепухи, вроде:
– Не беспокойтесь, сэр, все под контролем. Машиной уже занимаются. Сохраняйте спокойствие и не шевелитесь.
Майкрофт и не собирался шевелиться. И он знал, что машиной уже занимаются. Я-то решил, что это наши парни, хотя это были люди Майкрофта. Позже я стал различать их с первого взгляда. Это было особое отделение – войска, армия, специалисты самых разных направлений. Люди Майкрофта. Но тогда я еще этого не знал, и успокаивал Майкрофта, а он глядел на меня, и в глазах его был мучительный, животный ужас. Он не хотел умирать.
Забавно. Иногда мне кажется, что Майкрофт зол на меня за то, что я это видел. Что раскрыл его страшный секрет: он скорее человек, нежели Холмс, и тоже боится смерти. Иногда мне кажется, что Майкрофт так и не простил мне того, что я стал свидетелем этой его «постыдной слабости».
Но тогда… тогда он был мне рад. Я это понял сразу. Он вцепился в меня взглядом, как пальцами вцепился в ручку зонта. Его губы, и без того тонкие, сжались почти до полного исчезновения. Майкрофт глядел на меня, не отрываясь. Будто я – это все, что удерживало его от полнейшей паники.
– Все хорошо, сэр, – повторил я, стараясь говорить уверенно и авторитетно. Тогда у меня это еще хорошо получалось. Прошло с возрастом. – Как вас зовут?
Он с трудом разомкнул слипшиеся губы и сказал неожиданно спокойным, ровным голосом:
– Мистер Холмс.
– Нет, сэр, как вас зовут.
Он запнулся на секунду, поднял рыжие брови.
– Майкрофт.
– Майкрофт, мы тебя вытащим. Ты все делаешь правильно. Уже почти все позади.
Он кивнул. Глаза у него были абсолютно больные.
– У тебя красивый зонт, Майкрофт. А я все время свой забываю, и в итоге мокну под дождем. Ненавижу Лондон. Постоянно дожди.
Люди Майкрофта негромко переговаривались, сапер вылез из-под машины и отошел в сторону, вполголоса сообщая что-то одному из мужчин. Он пару раз указал в сторону автомобиля. Я нахмурился. Майкрофт не глядел в его сторону, он глядел на меня, застывший, прикованный к своему сиденью. Как я понял, бомба была по типу «лягушки». Под сиденьем или в сидении. И должна была активироваться, стоило Майкрофту встать. Любые значительные изменения в давлении на механизм могли привести к взрыву. Майкрофту повезло, что его люди сработали оперативно, и его предупредили о бомбе до того, как он попытался выйти из машины. Могу себе представить, что почувствовал Майкрофт, когда раздался звонок и он спокойно проговорил в трубку: «Слушаю». И услышал, что его ждет, если он встанет с сиденья.
– Не молчите, – сказал Майкрофт, и я повернулся к нему. – Пожалуйста, не молчите. Что угодно… говорите что угодно.
И я начал нести всякую чушь. Майкрофт меня не слушал, точнее, не вслушивался. Он старался дышать глубоко и размеренно. Мимо проезжали машины, некоторые водители тормозили и высовывались из окна, чтобы крикнуть что-нибудь резкое или поинтересоваться, не нужна ли помощь. На лице Майкрофта ничего не дрогнуло, когда один из мужчин в серых костюмах подошел и коротко сказал:
– Операция завершена. Можете выходить.
Майкрофт опустил ресницы и выдохнул. Серый Костюм переминался рядом, было заметно, что ему хочется отойти подальше на всякий случай, и он бы так и сделал, если бы имел на это право. Но – операция завершена, значит, сомнений быть не может, все безопасно.
На самом деле, мне стало страшно только тогда. Только в тот момент, хотя капризный механизм мог взорваться в любой момент, пока я стоял и отвлекал Майкрофта беседой. Но страшно мне стало только тогда. И тоже возникло трусливое, благоразумное желание отойти подальше. Но Майкрофт поднял глаза и снова уставился на меня, глядел так, будто никого на свете больше не существовало. По его белому несчастному лицу было ясно, что выходить из машины ему совсем не хочется. Что он проклинает тот момент, когда вообще сел в этот чертов автомобиль. Пауза затягивалась, Серые Костюмы деликатно стояли в некотором отдалении от автомобиля и внимательно следили за происходящим. В голову мне пришла запоздалая мысль, что стоило бы перегородить дорогу, чтобы не подвергать риску проезжающих мимо гражданских. Но я не сообразил раньше, а теперь уже не стал ничего предпринимать. В академии у нас был курс криминальной взрывотехники, но у меня всегда были по этому предмету низкие баллы.
– Вам лучше отойти, – сказал Майкрофт сдавленно. Сказал мне, но отошел Серый Костюм. А я остался. Протянул руку и коснулся сцепленных на ручке зонта пальцев. Пальцы были холодными и влажными, а еще жесткими, будто сделанными из камня. Майкрофт сжал зубы и вцепился в мою руку.
А потом грациозно вылез из машины.
Я никогда не умел этого делать. Хотя некоторое время я сам был водителем, и еще пару лет катался на служебной машине, я так и не научился выплывать с заднего сиденья, как это делает Майкрофт. Я вываливался, вылезал, выползал, выдирал себя из недр глухого черного салона, под насмешливым взглядом Антеи, его помощницы. Антея всегда выходила после меня, наверное, чтобы не упустить шанс полюбоваться на мою акробатику.
Когда все было позади, мы с Майкрофтом отошли подальше от машины, к самой обочине. Я достал сигарету, и мы покурили. Майкрофт глядел себе под ноги, хмурился и молчал. Ну да, вряд ли человек, которого только что вытащили с того света, будет слишком уж разговорчив. Я был не в обиде. У меня слегка тряслись руки, и швы рубашки врезались подмышки, а еще я представлял, в каких красках распишу сегодняшнее приключение Джилл. Позже, уже заезжая на свою улицу, я решил ей ничего не говорить – глупо было признаваться в подобных геройствах и получать нагоняй за то, что рисковал своей жизнью, не спросив разрешения у жены.
Докурив, мы еще некоторое время стояли рядом, молча, в стороне ото всех, как соучастники, как два человека, переживших на двоих одно потрясение. Потом Майкрофт достал из нагрудного кармана очки в темной оправе, повертел их в руках и нацепил на нос. Много позже я узнал, что очки были с простыми стеклами. Майкрофт всеми силами придавал себе солидности в начале своей карьеры, и не менее рьяно «молодится» теперь. Иногда мне кажется, что он вообще никогда не оставляет себя в покое, не позволяет себе быть таким, какой он есть. Иногда мне кажется, что единственный раз, когда Майкрофт позволил себе выразить настоящие эмоции – это когда он ждал смерти, сидя в заминированной машине. Довольно печальная мысль, в общем-то.
Майкрофт достал очки, а потом из того же нагрудного кармана тесного пиджака вытащил белый платок, сложенный вчетверо. Не разворачивая, промокнул мокрый лоб. Это было довольно бессмысленное действие – два-три легких касания платком, и Майкрофт сунул его обратно. Я с интересом следил за ним, как за фокусником, ожидая, что он вытащит еще. И не был разочарован. Майкрофт достал визитку и сунул ее мне.
– Благодарю вас, – хрипло и скомканно произнес он. После развернулся и удалился. Ни на секунду не поколебался, прежде чем нырнуть обратно в кожаный ад салона машины. Уже через мгновение автомобиль исчез за горизонтом, а Серые Костюмы удивительно оперативно растворились в вечернем воздухе. Я посмотрел на карточку в своих руках.
Визитка была светло-серого цвета. Потом уже, сунув ее под лампу, я обнаружил, что плотная шершавая бумага отливает серебром, но не слишком сильно. В центре карточки скупо, мелкими черными цифрами был начертан телефон, и больше там ничего не было. На обороте черный миниатюрный зонтик, который заставил меня улыбнуться.
Я убрал карточку в стол и так никогда и не воспользовался ей. Я просто-напросто забыл про нее. Если хорошенько поискать, может, я и найду ее где-нибудь в залежах хлама из прошлой жизни. У меня его много, хлама.
Я думаю, это и была его благодарность. Такой царский подарок. Номер личного телефона Майкрофта Холмса, невероятная честь. Даже жаль, что я так ни разу ему и не позвонил.
***
Когда я увидел Грегори Лестрейда, я сразу выдумал ему биографию. Мне всегда спокойней было иметь дело с людьми, о которых я знал все или почти все. А если по каким-то причинам мои каналы молчали, я сам выдумывал биографию собеседнику. Во-первых, это создавало ощущение безопасности. Во-вторых, это забавно.
Лестрейд был простым, даже слишком. Но не настолько, чтобы его простота казалось искусственной и вызывала подозрения. О, Лестрейд был мастерски простым. Он точно знал, где остановиться.
У него был короткий ежик волос неопределенного цвета (тогда, в тот день, когда мы впервые встретились; седым он показался мне привлекательней), добрые глаза послушного ребенка и небрежно выбритый подбородок. Его одежду я совершенно не запомнил, что простительно в сложившихся обстоятельствах.
Я решил для себя, что Грегори Лестрейд суеверен, но без перегибов. Неаккуратен с книгами – пачкает их едой и загибает страницы, хоть и читает с удовольствием, но чаще – всякие примитивные детективы в мягких обложках. Хотя нет, он же сотрудник Скотланд-Ярда, значит, детективов ему и в жизни хватает. Тогда, пожалуй, не читает вообще, разве что газету или журнал, когда скучно и делать нечего. Забывчив, и все время пропускает дни рождения друзей и родственников, а потом мучается чувством вины и покупает неоправданно дорогие подарки. Носит часы, доставшиеся от отца, и ненавидит свой будильник лютой ненавистью. В школе учился средне, а после жил в общежитии с двумя приятелями, и в их маленькой комнате был вечный бардак. Грег не стеснялся водить туда девушек, как и его приятели, и по общей договоренности они обвиняли в беспорядке друг друга, сетуя на нечистоплотность соседа. С девушками он, пожалуй, порядочен, но на долгие отношения не способен, причем чаще бросают его, чем он. Боится поэтов и плачущих младенцев, а в детстве мечтал о собаке, и может даже получил, но сейчас она уже умерла. Живет один, разговаривает с телевизором и громко поет в душе, ходит в паб с приятелями с работы, искренне верит, что делает этот мир лучше.
Придумав ему прошлое, я решил не останавливаться. Мне это помогало. Отвлекало от мыслей, а в тот момент… в тот момент это был лучший и, пожалуй, единственный выход из положения.
И я придумал Лестрейду пару повышений, несколько огнестрельных ранений – ничего серьезного, но нога, или плечо, или что-нибудь еще будет болеть с приближением холодов. Придумал ему жену и сына, уход на пенсию и скучную старость, полную долгих телефонных разговоров с друзьями, просмотров глупых современных комедий и беспокойства за детей, а после – за внуков. Может, он снова заведет собаку на старости лет, когда его жена превратится в вечно ворчащую грымзу. Будет ходить в сквер неподалеку от дома и гулять с псом, заглядываясь на студенток, бегающих в лайкровых шортах и спортивных лифчиках.
В общем-то, я все ему придумал, и, закончив последние штрихи, потерял интерес к этому абсолютно непримечательному человеку. А потом он взял меня за руку.
Рука была горячей и крепкой.
Рукопожатие – тонкое искусство. Здесь есть свои нюансы. Почти во всем, что касается человеческого взаимодействия, множество нюансов. Поэтому я всегда ненавидел общение. Ненавидел людей. Я от них уставал.
Но мне нравились сложности. Шерлоку всегда это было недоступно – он не умел нравиться, не умел понимать других, хотя ему-то, казалось бы, это должно было даваться легче, чем прочим. Он замечал все, но не способен был использовать увиденное никак иначе, кроме как для получения вывода. Не способен был просчитать последствия. Его метод – дедукция, дедуктивное мышление. От общего – к частному. Мне же всегда больше импонировала индукция. Все те мелочи, яркие детали головоломки, на которые так падок мой младший брат, с легкостью выстраиваются для меня в общую картину происходящего. Возможно, я не способен был узнать о человеке все, взглянув на шнурки его ботинок, зато был в состоянии методично собрать всю информацию, в том числе и ту, которую любезно предоставлял мне мой дорогой братец, чтобы обратить ее себе в пользу, и пойти дальше простого узнавания. Понять, как этот человек с его шнурками мог мне быть полезен, и на какие рычаги следовало надавить, чтобы он сам захотел быть мне полезным.
Однако я отвлекаюсь. Рукопожатие. По долгу службы – мне так нравится этот речевой оборот – я вынужден был пожимать руки десяткам людей за день. Многое можно узнать о человеке, прикоснувшись к нему. И нет более простого и уместного способа прикоснуться, нежели рукопожатие. Удручающее большинство людей не умеют пожимать руку собеседнику. Они делают это вяло, едва прикасаясь и тут же отдергивая руку, или напротив, держат руку слишком долго. Воображают, что мои пальцы фарфоровые, или, что еще хуже, пытаются показать свою власть самым нелепым образом – сжимая руку так, будто хотят сломать ее.
Тонкая грань, золотая середина. Баланс, который мне всегда удавалось выдержать. Я был мастером рукопожатия. Я держал руку собеседника ровно столько, сколько необходимо, сжимал не слишком сильно, но ощутимо, чтобы рукопожатие оставило впечатление крепкого, мужского, уверенного. Я знал, когда следует первым протянуть руку, а когда – дождаться, пока подадут тебе. В каких случаях уместно чуть повернуть ладони так, чтобы моя оказалась сверху, подчиняя. В общем-то, я знал о руках и пальцах все, что нужно, и иногда забывал, что это – части человека, что это что-то живое.
Не помню, почему меня так удивила рука Грегори. Он просто держал меня, и его ладонь была горячей, как солнце. Я держал в руках солнце, а Грегори держал меня.
***
В следующий раз мы встретились спустя шесть лет, и тогда уже все было, как полагается. Автомобиль с затемненными стеклами, Антея, глядящая в экран своего телефона, долгая поездка и заброшенный склад. Сценарий не менялся, я слышал, Майкрофт не утруждал себя выдумкой новых путей устрашения. Майкрофт не так уж любил выпендриваться, как это казалось поначалу, для него производить впечатление – это, скорее, была необходимая работа, а не образ жизни, как у его младшего брата.
Майкрофт ждал меня, опираясь на свой зонт и скрестив ноги. В первые минуты разговора я ощутил смутное узнавание, а потом убедился – ну да, это именно он, тот, кто сидел в заминированной машине. Майкрофт тоже узнал меня, наверное, он знал уже заранее, ведь наверняка же изучал папку с моим делом, прежде чем устроить эту встречу. Он притворился, что мы видимся впервые, и выдал блестящую выспоренную речь, общий смысл которой сводился к тому, что «Лучше бы нам сотрудничать, иначе…». А я и не собирался сопротивляться, хотя конечно, его тон вызывал во мне желание упереться рогами из одной только вредности. Но у меня хватило ума не делать этого. Тогда еще Шерлок был для меня существом новым, неизведанным, и… ну ладно, честно скажу. Пугал он меня до чертиков, Шерлок этот. Настоящий фрик – тут Салли права – он ставил все с ног на уши одним своим появлениям, походя, парой реплик, выдавал секреты, всем известные, но тщательно охраняемые. Конечно, все знали о романе Салли и Пола, просто никто об этом не говорил. Да и я был осведомлен об интрижках моей жены. Не то, что бы я хотел об этом слышать с утра пораньше на рабочем месте. Но Шерлока разве остановишь? И потом, Шерлок не уставал напоминать: «Кому это надо? Мне или вам?». При том, что ему все это было по кайфу – расследования, загадки, места преступлений. Это тоже пугало до чертиков – то, как он радовался каждому новому трупу, новой смерти. Я пытался убедить себя, что он радуется не чьей-то смерти, а загадке, и с годами мне это удавалось все лучше и лучше. И все равно в глубине души я был согласен с Салли. Не слишком-то приятно было иметь дело с человеком, который хлопает в ладоши, как ребенок, получивший в подарок новую игрушку, услышав об убийстве с расчлененкой.
Я боялся Шерлока и совсем не знал, как с ним обращаться, как им управлять. Контроль Майкрофта, который теперь уже достал хуже некуда, тогда был благословением свыше. Зная, что Большой Брат смотрит, я чувствовал себя немного уверенней. И намного спокойней.
И – нет, Майкрофт не вызвал во мне раздражения или досады, хотя сделал для этого все, что возможно. Похитил меня, вел себя нахально и властно, был грубым – у него есть удивительный талант быть грубым, соблюдая безукоризненную вежливость. Приказывал, запугивал, и улыбался, улыбался… ужас просто! Но я ничего не мог поделать. Все видел перед собой его округлое лицо (он здорово похудел за эти пару лет), белое и застывшее. И отчаянный ужас во взгляде, когда он сообщил, что лучше уж мне отойди подальше от машины, «На всякий случай». И то, как он держался за мою руку.
Нет, я ничего не мог с собой поделать. Я не боялся его, я ему даже симпатизировал. И кажется, Майкрофт это понял. Не думаю, что ему это слишком уж понравилось.
***
В детстве у меня было много игрушек. Но мне было скучно играть с ними. Я читал. Тогда еще – читал все подряд, заглатывал книги, как бельгийские шоколадки в форме морских ракушек, которые привозил матери отец, и которые она неизменно отдавала мне на съедение.
Я читал приключенческие романы и научную фантастику, книги по истории и детские сказки, детективы и военные саги. Когда мне было восемь, я прочитал все, что смог найти на тему войны Алой и Белой розы. Война вообще представлялась мне тогда крайне романтичным занятием.
Если я и играл, то очень своеобразно. Мне нравилось фантазировать, представлять себя на военных парадах и бою, на космических и пиратских кораблях, исследующим подземные катакомбы и ведущим расследование таинственных похищений или убийств, перебирающимся по тонкому мостику над водопадом. Я часами витал в облаках, забравшись с ногами в глубокое отцовское кресло в первой гостиной. Я играл, оставаясь на месте, тогда как Шерлок носился по дому, и постоянно можно было слышать, как он хлопает дверями или топает по лестницам. Может, поэтому я стремительно полнел, в то время как мой брат был и остается тощим и подвижным, подросткового типа сложения.
И вот, на тридцать восьмом году жизни у меня появилась игрушка.
Грег Лестрейд был похож на стойких солдатиков, миниатюрных и полностью достоверных, вплоть до деталей обмундирования. У этих солдатиков были свинцовые шарики в основании, поэтому они всегда оставались на ногах, готовые устоять в любой битве. У них были одинаковые лица под касками, и лежали они в коробке из темного дерева. Отец привез их из Чехии мне в подарок, и я доставал их лишь дважды, а после забыл, похоронив в лакированной коробке.
Грег Лестрейд так же послушно шел в бой по приказу, не задавая вопросов и не высказывая сомнений. Он оказался идеальным исполнителем. Никакого своенравия, которое раздражала меня в подчиненных, и никакой инициативности, которая заставляла насторожиться. Кроме того, Грег умел быть верным. Есть такой тип людей – они верны всему: данному слову, своим друзьям, своему начальству, своей стране. Своей жене. Это вызывало у меня смешанные чувства: и жалость, и уважение.
Грег был похож на Трубочиста. Отец привез мне его с ярмарки в Марселе. Он всегда привозил подарки со своих поездок. Когда я был совсем маленьким, мне казалось, он потому и уезжает – за подарками. Я ненавидел подарки всем сердцем.
Трубочист был хитроумно сделан… Я не стал бы им играть в любом случае, но все равно рассердился, когда Шерлок стащил его и разобрал, чтобы понять, как он устроен. Человечек с легкими ногами, болтающимися в воздухе, держался за лестницу. Надо было повернуть лестницу, чтобы трубочист начал по ней карабкаться, перебирая руками, как живой. Он был в просторном плаще, измазанном «сажей», и застегнутым на одну пуговицу под горлом. Когда он принимался карабкаться по лестнице, плащ развивался за его спиной очень эффектно и наводил на мысли о Призраке Оперы. Впрочем, лицо у Трубочиста, сделанное из резины, было добродушным и простым. Трубочист широко улыбался, устремляясь к вершине лестницы.
Однажды я видел Грегори Лестрейда в деле. Обычно мне приходилось приглашать его к себе для разговора, в машину, ресторан или просто безлюдное место, когда следует обсудить дела без лишних ушей. Во всех этих случаях Лестрейд чувствовал себя неловко, нервничал, вертел в руках сигарету и как-то даже съеживался. Кажется, ему было даже комфортней на заброшенном складе, нежели в «Бурбоновой Луне». У Лестрейда вечно была щетина на щеках, усталый вид, а его плащ всегда выглядел помятым и неуместным всюду, кроме полицейского управления.
Но однажды – только однажды – мне довелось увидеть его в деле. Шерлок указал пальцем на какого-то парня прямо на месте преступления, заявил, что это самое короткое расследование в его жизни. Преступник успел прорваться через патруль у двери прежде, чем они сообразили, что произошло. Лестрейд выбежал за ним.
А я всего лишь стоял на улице, рядом со своей машиной, поджидая брата с доктором Ватсоном – хотел сказать им пару слов. Они тоже выбежали из дома и бросились в ту же сторону, что и преступник с Лестрейдом, но отрыв был слишком большим. Я сел в машину и дал указание шоферу. Прекрасно помню, как поравнялся с Грегом. Он бежал быстро, большими скачками перелетая через лужи, и его нелепый плащ хлопал на ветру за его спиной, словно одеяние супергероя. Лицо у Лестрейда было хищным, воплощенный азарт, воплощенная ярость. Не было в нем ничего неловкого и послушного. Он был идеален, стремителен, изящен. И тогда я, помнится, неприятно пораженный – не заметил, проглядел! – и не на шутку заинтригованный, задался вопросом: «Как же он устроен? И смогу ли я его собрать обратно, если разберу?»
Так и ехал с ним наравне, пока он не заметил меня, не распахнул дверь и не запрыгнул в машину на ходу, едва ли ни на колени мне усевшись.
– Вперед, вперед! – рявкнул он хрипло, и шофер беспрекословно повиновался. Конечно, у преступника не было шансов. У него не было шансов с самого начала, еще до того, как я поддался импульсу и решил принять участие в погоне. Еще раньше, чем Грегори выскочил из дома вслед за ним. Еще раньше, чем Шерлок указал на него пальцем.
А еще Грег был похож на плюшевого медведя. Достаточно потрепанного, вроде тех, которых дети таскают за собой повсюду, схватив за ухо или за заднюю лапу, и шепчут им свои бессмысленные детские секреты. Вроде тех, которые хранят спустя много лет, даже когда детство давно подернулось радужной пленкой воспоминаний. Вроде тех, которые становятся лучшим другом, единственным другом.
У меня никогда не было такого медведя. Во-первых, это клише. Моя мать их не терпела. И потом – я всегда был серьезным ребенком, и никому в голову не приходило дарить мне подобную игрушку. Я выглядел бы с ней глупо, да и вряд ли бы оценил по достоинству.
У Грега были коричневые глаза-стекляшки. Бесстрастное лицо, иногда – чуть виноватое, но чаще усталое. Он сутулился, его рубашки часто были не первой свежести. У него были большие ладони и маленькие ступни. И этот его неизменный коричневый плащ. И мешковатые свитера, в которые он с удовольствием облачался, когда не нужно было идти на работу. И его постоянно хотелось обнять.
Черт пойми, что такое.
Мне хотелось обнять его, когда он шатался от усталости, и трехдневная щетина, и температурные глаза, совершенно больные, воспаленные, с синевой под нижним веком… Мне хотелось его обнять, когда он шел быстрым шагом, сунув руки в карманы чуть ли не по локоть, и перепрыгивал лужи, как мальчишка. Мне хотелось обнять его, когда он со скучающим видом слушал указания, и кажется, только усилием воли сдерживал широкие зевки. Мне хотелось его обнять, когда он раскачивался на стуле в своем кабинете, и потягивался, хрустя позвонками, и играл в плохого копа, а потом в хорошего, и хмурился, и смеялся, показывая зубы, и покупал никотиновые пластыри, заранее зная, что это не принесет результата.
Мне хотелось шептать ему секреты, и засыпать, обхватив руками, и сделать так, чтобы он все время был неподалеку, и…
У меня никогда не было медведя.
Впрочем, смею заверить: мне хотелось сделать с ним и множество других вещей, которые я никогда бы не сделал с плюшевым медведем.
***
Тот факт, что Майкрофт знал обо мне буквально все, и ему докладывали о каждом моем шаге, я давно уже принимал как данность. За пару лет работы с Холмсами привыкаешь и не к такому. Я научился относиться к таким вещам философски, хотя раньше просто не мог уложить в голове. Все эти жучки, статусы наблюдения, личные дела, хакеры, взламывающие компьютеры и телефоны, видеокамеры, установленные в квартире… ну бред же, бред! Шпионские фильмы какие-то. Все это совершенно не вязалось с реальностью, в которой я жил. Вот холодильник, вот полупустая банка майонеза, вот рыбные палочки. И где-то посередине спрятан хитроумно жучок, новейшие технологии, уровень государственной разведки. Сидят люди Майкрофта, мужчины в серых костюмах, и слушают-слушают-слушают, как я переставляю банки в пустом холодильнике.
Бред.
Но так оно и было. Глаза мне раскрыл Шерлок. Думаю, он хотел предупредить меня по-человечески, но сделал это на свой лад, как обычно. Как-то я пришел к нему по поводу нового дела о крупной краже, и увидел, как он носится по квартире, переворачивая мебель. «Что здесь происходит?» – спросил я. «О, всего лишь небольшая весенняя уборка!» – воскликнул Шерлок, скалясь – это заменяло ему улыбку. Судя по его движениям и блеску глаз, он был либо под кайфом, либо снова переборщил с антиникотиновыми пластырями. Это была, кажется, его вторая попытка бросить курить. Шерлок на моих глазах извлек маленький микрофон из перевернутого цветочного горшка. «Нашел твою пасхалку, братец! – сказал он в микрофон, – мне будет за это бонус?». А когда раздавил микрофон каблуком ботинка, то посмотрел на меня серьезно и сказал: «Инспектор, вам бы тоже не мешало время от времени делать перестановку. Всех, конечно, не найдете, зато какое развлечение!».
Было время, когда меня всезнание Майкрофта ужасно бесило. Я даже заявлял ему что-то о тайне переписки и частной территории, о правах человека. Кажется, здорово его развеселил тогда.
Ну а теперь – теперь я просто смирился с этим. Если Майкрофу кровь из носу надо было держать все под контролем, то это были его проблемы. Его головная боль. Она не могла стать моей – скрывать мне было нечего. Я даже иногда забывал о присутствии жучков в моей квартире и начинал распевать во весь голос, пока мылся, или что-нибудь в этом роде. А когда спохватывался, мне не было стыдно. Иногда я даже желал доброго утра или доброй ночи Серым Костюмам – они ведь тоже люди, не слишком-то им было приятно часами напролет следить за моей скучной жизнью. Думаю, работать на Майкрофта вообще было не слишком приятно.
И эта его помощница! Антея, или как там ее звали на самом деле. Хотя… вообще, спорный вопрос – какое имя считать настоящим, то, что дали родители, или то, которым зовут все окружающие? Так или иначе, Антея. Мне приходилось иметь с ней дело не раз и не два. В общем-то, за все эти годы, что я под контролем Большого Брата, я по-настоящему к ней привык. Мог бы сказать "сдружился", если бы только можно было сдружиться с человеком, который не отрывает глаз от экрана. Честно! Мне иногда казалось, что если спросить ее: «Как он выглядит вообще, этот Грег Лестрейд?» – она не сможет вспомнить. Она вообще никогда на меня не смотрела, разве что – когда я вываливался из машины, ну да, тогда я чувствовал на себе ее взгляд. А больше никогда.
Антея в моем представлении была чем-то вроде Говорящей Головы или куклы чревовещателя. Майкрофт действовал через нее, и это всегда срабатывало. Когда Майкрофт говорил что-то приказным тоном, высокомерно глядел, опустив рыжие ресницы, и растягивал губы в своей жуткой улыбке, а потом, собрав лоб складками, начинал придирчиво разглядывать наконечник своего зонта, хотелось его стукнуть. Вот честно – если сосчитать все разы, когда я сдерживал себя, чтобы не врезать Британскому Правительству по его длинному носу, то получится страшная цифра. Но когда все то же самое говорила Антея – ровным голосом, констатируя факт, а не отдавая приказ, и при этом таращась в свой телефон (белый свет от экрана делал ее лицо неестественным, как у манекена), то ей врезать вовсе не хотелось. Может, потому что она была красива. У нее тоже была неприятная улыбка, зато приятное все остальное. И потрясающие просто формы. И действительно какой-то бзик, связанный с мобильным телефоном. Нет, Антею бить желания не возникало, зато иногда страшно хотелось схватить ее за задницу, просто чтобы посмотреть, вызовет ли это у нее вообще хоть какие-нибудь эмоции, или она бесстрастно улыбнется, продолжая набирать кому-то смс. Может, угадав мои намерения, она всегда пропускала меня вперед – в дверях, и из машины, и по узкому коридору. А может, она сама была не против схватить меня за зад. Кто знает, какие мысли крутились в ее кукольной головке.
***
Люди. О, это, в общем-то, просто. Люди не так сложны в управлении – главное научиться тянуть за верные ниточки, соблюдать ряд простых правил, балансировать, играть словами, играть. К каждому человеку есть свой подход, а чтобы не усложнять – к каждому типу людей есть свой подход. И почти всегда можно предсказать, как поведет себя тот или иной человек в той или иной ситуации. Разумеется, если это обычный, посредственный обыватель. А таких, к счастью, подавляющее большинство.
Шерлок не то что бы ненавидел людей. Они подкидывали ему загадки, уже за это можно было их простить. Просто люди его разочаровывали. Они были не такие интересные, не такие необычные, не такие сложные, как Шерлоку хотелось бы. А с другой стороны – они были слишком сложны, чтобы он понял некоторые тонкости их эмоциональных реакций и поступков. И это его раздражало.
Шерлок не выносил проигрывать. Своего брата я изучил превосходно – у меня были годы на это. И да, он тоже был прост в управлении, хотя посредственностью его никак не назвать. Направлять Шерлока, вынуждать его действовать так, как мне хочется – это даже не работа, как с остальными людьми. Это… скажем так, мое маленькое хобби. Игра, стоившая мне нервов и сил, но и приносящая несравненное удовольствие. Игра, которая никогда не надоедала ни мне, ни Шерлоку.
Мой брат обожал играть. Ему нравился вызов; любой вызов, по правде говоря, поэтому он часто становился жертвой манипуляторов. Мой брат обожал играть – и чем сложнее, опасней игра, тем больше вызывала у него интереса. Чего мой брат не выносил, так это – проигрывать.
Вот почему мои игры с Шерлоком требовали особого изящества. В них было заложено противоречие: я должен был выиграть, но Шерлок не должен был проиграть. Потому что в случае проигрыша его действия развивались в одном из двух направлений. Либо он начинал играть грязно, упирался, шел на неприемлемые меры, чтобы исправить положение в свою пользу, и доставлял мне множество проблем своим поведением. Либо – если поражение было неминуемо – он рассыпался в прах, обращался в морскую пену, протыкал себя самурайским мечом, лишь бы избежать позора. Загнанный в угол, он включал программу саморазрушения. Поэтому я старался всегда оставлять ему выход.
Общение с дорогим братцем доставляло мне невероятную смесь ощущений, от зубной боли до тонкого удовольствия.
Но когда мне хотелось отдохнуть, я назначал встречу с Грегори Лестрейдом. Признаюсь: я делал это чаще, чем необходимо. Я старался не лгать себе без необходимости – хватало с меня и того, что я лгал по долгу службы. Лишь две встречи из трех были обусловлены рабочей необходимостью, потребностью обсудить текущие дела, получить информацию из первых уст, предложить стратегии дальнейшего поведения, напомнить, проследить, надавить, указать на ошибки… утомительная возня. И треть встреч происходила просто оттого, что мне хотелось увидеть Грегори.
Он был освежающе честен. Не пытался перехитрить, не хотел произвести впечатление, в его словах не прятался двойной или тройной смысл. Иногда я завидовал ему: как же легко ему дышится! Как же просто живется! Иногда я ловил себя на мысли, что завидую его жене.
Игра с Лестрейдом всегда проходила по одним и тем же правилам. Я высказывал свои советы – кому-то они могли показаться приказами – а Лестрейд притворялся, что слушает и соглашается. Я притворялся, что верю в его благоразумие. Затем он поступал совершенно иначе, как он считал – по-своему, но в конечном итоге – именно так, как я и рассчитывал. Я изображал благосклонное равнодушие. И все начиналось по новой. Изредка налаженная система давала сбой, и Грегори совершал глупости, достойные моего брата. Лез под пули, или лез не в свое дело. Отказывался закрыть на что-либо глаза, или напротив, не хотел смотреть в нужную мне сторону. Спорил с начальством или соглашался с Шерлоком. Я легко его прощал за это – в конце концов, не будь у людей свободной воли и желания совершать ошибки, с ними было бы неимоверно скучно иметь дело.
Со всеми этими играми я порой забывал, что и сам принадлежу к роду людскому. И что на меня тоже действовали некоторые простые правила. А когда я их нарушал… ну, это не приводило ни к чему хорошему.
Я не лгал себе, и понимал: каждая новая бесцельная встреча с Грегори приближала меня к краху.
***
В каком-то смысле, мы стали семьей. В очень странном и извращенном смысле. Мы прроводили столько времени вместе, что это не могло не случиться. У нас были «свои» шуточки, свои шифры, свои правила. Если Салли говорила «фрик», все знали, о ком она. Когда кто-нибудь курил в нашем присутствии, мы с Шерлоком всегда переглядывались, угадывая – кто первым сдастся и подойдет поближе, стыдливо пряча пластырь под рукавом рубашки. У Джона был особый жест, он растопыривал пальцы и покачивал рукой в воздухе, скорчив кислую мину – это значило, что Шерлок сильно не в духе. Мы с Майкрофтом оба помнили о том эпизоде с машиной, и оба молчали, хотя ни о чем таком не договаривались. Андерсон знал, как вывести из себя Шерлока, знал, какой кофе сделает Салли покладистой и добродушной, и какие темы в моем присутствии лучше не затрагивать.
Пару раз, выслушав указания от Майкрофта, я стрелял у него пижонские сигареты без марки в подарочном портсигаре с гравировкой.
Однажды мы с Салли задержались на работе, чтобы успеть закончить отчет по делу о маньяке. Дело было тяжелым, вымотало все нервы и силы, и когда отчет был готов, мы отправились в паб. Напились до свинского просто состояния, жаловались друг другу на жизнь, причем ни слова о работе в наших жалобах не было. Наутро мне было так неловко, что я начал корчить из себя Большого Босса, и образумился, только когда поймал себя на том, что придирчиво разглядываю чашку кофе, собрав лоб складками и нацепив вежливую улыбочку.
Еще до того, как у Шерлока появился Ватсон, я навещал его. Пару раз. Раз или два, не помню. Ну ладно, чаще, чем требовалось. Он тогда еще не снимал квартиру на Бейкер-стрит, а жил в какой-то ужасно богемной комнатушке со стенами, расписанными цитатами из «Фауста» на немецком (по крайней мере, так сказал Шерлок. Кто это написал, и с какой целью, я выяснять постеснялся). Почти все пространство в комнате занимала огромная кушетка, отделанная красным бархатом и похожая на театральный реквизит. На ней Шерлок думал, спал, ел, жил. На кухне водились тараканы. Я заходил в гости будто бы случайно, и приносил с собой пакеты из супермаркета. Шерлок принимал продукты с равнодушной невозмутимостью, будто так и надо. Иногда мне казалось, если я не приду, а продукты закончатся, Шерлок просто не будет есть месяц-другой, чтобы не тратить время на походы по супермаркетам. В общем, он меня довольно ловко поймал на эту удочку – а Джон до сих пор с нее не сорвался. Я прекратил подкармливать Шерлока, когда мне стали приходить смс-ки посреди ночи: «Закончилось масло» или «Помидоры «Черри». Сейчас!».
Раз или два мне приходилось занимать денег у Пола. Он ворчал, что я не умею распределять свой бюджет – его зарплата меньше моей, но ему всегда хватает, а я просто не способен правильно распоряжаться деньгами. Я слушал его брюзжание спокойно: Джилл говорила все то же самое, но с Полом мне после этих разговоров не надо было делить постель.
Ватсона я знал не так хорошо, все-таки, он был новеньким в этой компании. Забавно, как мы все приглядывались к нему поначалу. Шерлок никого близко не подпускал, и когда он явился на место преступления вместе с Джоном, мы поняли – это неспроста. Джон теперь тоже стал частью семьи. Но приняли мы его не сразу, конечно, а сначала рассмотрели хорошенько, поговорили о том, о сем. Салли в первую же встречу устроила допрос, это в ее стиле. Майкрофт наверняка собрал всю информацию о Ватсоне, вплоть до размера обуви и цвета кальсон. Полу он сразу понравился. На фоне Шерлока любой выглядел приятным и внушающим доверие. С другой стороны – раз он добровольно оставался рядом с нашим фриком, значит, и сам был немного «с приветом». Я первое время не мог к нему привыкнуть – среди всех тех выпендрежников, с которыми мне приходилось общаться, он казался слишком простым и незаметным. Но Джон был доброжелательным и очень преданным, его невозможно было не уважать, ему нельзя было не симпатизировать. Он был из тех, про кого говорят – свой человек. А еще мне нравились его свитера.
Мы были семьей. Мы понимали друг друга с полуслова, ругались и мирились, сплетничали друг о друге и ворчали, учили друг друга жить и лезли не в свои дела, особенно некоторые личности. На Рождество посылали друг другу смс-ки. В моих снах всегда присутствовали Холмсы и Ватсон, Салли и Пол, и еще Опра – не знаю, с какой стати она там затесалась.
В общем-то, это была довольно странная семья, где многие друг о друге не знали самых важных вещей, некоторые друг друга не выносили, а кое-кто и спал вместе, наплевав на пересуды.
А вообще, если так подумать… семья как семья.
***
Я знал, чего не хватает Грегу.
На самом деле, я мог бы составить список. Люблю списки. Хороший, полноценный список на тонкой бумаге высшего качества, мелким шрифтом с обеих сторон. Чего не хватает инспектору Грегори Лестрейду для счастья.
Чужое счастье всегда понятней, ближе, его можно достать, просто протянув руку – достать, сжать в ладони. Вот только сделать его своим нельзя, и подарить тоже невозможно – сгорит дотла, не донесешь. И ведь так низко висит, так соблазнительно доступно!.. Свое же счастье всегда в чаще, скрыто ветками и листьями, то еще не созрело, то уже упало и гниет в траве, привлекая ос сладким терпким запахом.
Если бы меня спросили, я бы сказал – Грегори Лестрейду не хватает хорошего друга.
Поразительно, каким одиноким мог быть человек вроде него. Одиночество – наказание за экстраординарность, в это свято верил Шерлок. Прежде, до появления Джона. Одиночество – удел мудрецов, богачей и убийц. Глупости, конечно – обычный подростковый бред, закутанный в вуаль романтичности. Одиноким может быть любой; это как та болезнь, что настигает внезапно и без разбору, валит с ног всех – любого пола, любого возраста, национальности и вероисповедания.
Я пытался выяснить, как так вышло, что у Грега нет друзей. В колледже он был популярным парнем, занимался спортом и даже какое-то время играл в любительской рок-группе. У него было множество приятелей и несколько друзей, веселая компания из восьми человек. Они называли себя «Большая Восьмерка». Теперь не встречались, не созванивались, хотя пару лет назад четверо выбрались на встречу выпускников. Грег не пошел.
Кто же был у Грега? Его жена, с которой, как я понял, отношения оставляли желать лучшего? Коллеги – Андерсон и Донаван, «его команда», так он их называл. Но подчиненные никогда не смогут стать настоящими друзьями, это нонсенс. Кто еще? Шерлок? Вздор. Джон? Они беседовали пару раз, но этого явно недостаточно. Кроме того, Джон пока еще был слишком очарован Шерлоком, и в его мир больше никто не помещался. Я надеялся, что эта слепая увлеченность со временем пройдет, сгладится хотя бы, потому что это дурно влияло на самомнение Шерлока.
Шерлок катастрофически не способен был уживаться с людьми. Даже я с трудом выносил его присутствие, а ведь мне это положено. Что касается остальных – благоразумные люди старались избегать общества Шерлока, самые бестолковые пытались навредить ему. Джон первый, кто отнесся к моему брату с таким… ммм… терпением.
Насколько мне известно, Шерлока не печалило одиночество, когда он учился в школе. До определенного возраста он вообще не замечал людей вокруг, считая их декорацией, созданной для его комфорта. Шерлок до сих пор нес в душе эту детскую веру, что мир создан для него, и с его смертью исчезнет.
Когда он подрос, ситуация особо не изменилась. В академии Шерлок ни с кем не общался, потому что был слишком занят протестом – он одновременно объявил голодовку, молчанку, забастовку, бойкот всех уроков и холодную войну со мной. Он был занят наступлением по всем фронтам, чтобы тратить силы на общение. В университете он делал робкие попытки сойтись с соседом по комнате, но это не кончилось ничем хорошим. Его однокурсники терпеть его не могли, и я их вполне понимаю. Шерлок не мог сдерживать себя, да и не захотел бы, даже если бы смог. Он вовсю щеголял своей наблюдательностью, высказывая вслух все маленькие грязные тайны, и вытаскивая на свет все темные делишки своих однокурсников. Многие ненавидели его, некоторые потешались – это Шерлок выносил с трудом. Они прозвали его Мудрым Йодой. Шерлок бесился до сих пор, стоило мне только упомянуть это прозвище.
Оказавшись отвергнутым студенческим обществом, Шерлок сказал, что окончательно разочарован в социуме, и притворился, что сам отверг окружающих его людей. Ни о какой дружбе речи идти не могло – Шерлок просто не знал, как этот делается. И я не слишком оптимистично смотрел на попытки доктора Ватсона обучить этой сложной науке моего брата. Некоторые знания просто не удерживались на его «жестком диске».
Я сам всегда довольно легко сходился с людьми, потому что точно знал, как надо себя вести, чтобы вызвать симпатию, уважение или другие нужные мне эмоциональные реакции. Все это требовало работы над собой, и, помимо всего прочего – над своей внешностью. Я достаточно рано понял, что никому не нравятся некрасивые люди. Недостатки внешности, все, что выбивается из стандартов привлекательности, имеющихся в людском сознании на сегодняшний день, надо было маскировать, корректировать или, если это невозможно, выставлять в выгодном свете. К счастью, я достиг полнейшего контроля над собственным телом и гардеробом, единственное, что мне осталось неподвластным – мой нос. Но это даже хорошо – слишком красивых тоже не любят, они вызывают зависть и раздражение.
Так или иначе, общение никогда не приносило мне удовольствия. Может, я слишком старался. Может, меня окружали слишком скучные и предсказуемые люди. Не знаю. Находиться в компании было пыткой, тяжелым трудом, который окупался только на Рождественских ужинах с мамулей, когда она спрашивала у нас с Шерлоком про наши успехи в учебе, про наших друзей. Я побеждал на обоих фронтах, Шерлок же, ушедший в глухую оборону, мрачнел лицом и молчал остаток ужина.
Тогда же у меня появилась девушка. Мы были вместе совсем недолго; она оказалась невероятно скучной особой, еще хуже моих так называемых приятелей. Ее тело не привлекало меня, но я стремился получить наиболее полный социальный опыт, и потом – опасно было оставаться девственником в университете, где все про всех знают. Могли пойти слухи.
Недавно эта девушка вышла замуж за канадца, и я снял с нее наблюдение. Вряд ли мне потребуется когда-либо связываться с ней. Что до моих «друзей», так я разделил их на две категории. Некоторых просто вычеркнул из своего списка контактов. Ну а те, которые добились многого и могут быть полезны, остались в моей жизни, и я находил для них время – это по-прежнему было тяжелой работой. Мы беседовали «о старых временах», обедали в респектабельных заведениях, некоторые из моих однокурсников также состояли в клубе Диоген, но там, к счастью, разговаривать было не нужно.
Случалось, кто-то начинал набиваться мне в друзья. Бывало, я перебарщивал с доброжелательностью и заинтересованностью, и тогда мне приходилось вежливо отшивать очередного претендующего на мое личное время и жизненное пространство. В редкие свободные часы я хотел проводить время в одиночестве.
Ну, или на Бейкер-стрит – подначивать брата и уклоняться от его словесных выпадов, пока Джон глядит на нас с ужасом и жалостью. Или же… или же похищать Грегори Лестрейда прямо с рабочего места, чтобы полюбоваться, как он будет неловко расправляться с устрицами в «Бурбоновой Луне».
Иногда я думал – могли бы мы с ним стать друзьями? Способен ли я на это, или так же безнадежен, как Шерлок? И захотел бы Грегори, предложи я ему…
Я старался гнать прочь такие мысли. В них не было никакого толку. Я прекрасно знал, кто нужен Грегори Лестрейду для полного счастья. Настоящий, хороший друг.
Которым я никогда не стал бы.
***
А теперь немного о моей жене. Когда люди, которые плохо знали Нашу Ситуацию – так я привык называть все это безобразие, длящееся тяжелые предразводные два года – выясняли, что я разведен, они всегда спрашивали: что с моей женой было не так.
А с ней все было так. И даже слишком. Проблема в том, что она была права. Всегда права, а не как Шерлок. Он-то был уверен, что не может ошибаться, и ошибался на каждом шагу – пусть не в фактах, но в словах, эмоциях, поступках и прочем. А моя жена была права абсолютно. Ее правота была ясна даже мне, мне в первую очередь, наверное, потому что я жил с ней в одном доме. Этакая гигантская правота, занимающая сразу все комнаты на первом и втором этажах.
Самое паршивое, я понимал – в том, что она права, нет ее вины. Она не специально была такая идеальная, и умная, и сильная, и всегда говорила именно то, что нужно, в правильный момент. Она делала это не для того, чтобы меня позлить или унизить. Она просто была намного, намного лучше не только остальных женщин, но и людей в принципе, в том числе и меня.
Сначала я восхищался ей.
Потом начал избегать.
В ее измене была моя вина. В конце концов, я почти на девяносто процентов уверен – она это сделала ради меня. Не так уж ей и хотелось спать с тем учителем физкультуры, дважды в месяц, по четвергам, вместо занятий йогой. Просто она понимала, что мне это необходимо – ее измена, ее ошибка. Когда я узнал, что произошло, мне стало гораздо легче дышать. Джилл больше не была идеальна.
Конечно, мне туго пришлось в те времена. Нормальный человек на моем бы месте покончил с этим. Разрубил узел, собрал чемоданы, разрушил брак. Точнее, доломал то, что от него осталось. Ну а я предложил простить друг друга и жить дальше. Тем более, она обещала, что больше этого никогда не повторится. Тогда я еще не знал про «каждый четверг», думал, что это было только один раз.
В общем-то, я и сам нарушил условия нашего договора. Я не смог ее простить. Слишком больно это все было – то, что она так поступила со мной, что предпочла другого мужчину, выбрала его, понимая, что это меня уничтожит. Конечно, она все понимала – она всегда все понимала правильно.
Она тоже нарушила условия договора. О чем Шерлок мне любезно сообщал по три раза на дню. Он никак не мог взять в толк, чего же я еще хочу добиться от несчастной женщины – зачем с упорством утопающего цепляюсь за свинцовую гирю? Салли поносила мою жену на чем свет стоит – она считала, мне от этого станет легче. Дошло до того, что я разворачивался и убегал, завидев Салли в конце коридора. Пол вообще пропустил все веселье, слишком занятый собственными проблемами.
Майкрофт, к счастью, ни слова мне не сказал, хотя уж он-то был информирован лучше других. Какое-то время меня подмывало попросить у него фотографию любовника Джилл – наверняка для его людей сделать такую фотографию не было бы проблемой. Но, к счастью, стерпел.
В общем, я сам был жутко рад, когда все это закончилось. Ну, как сказать – рад. Я был раздавлен. Уничтожен. Но все-таки это было правильное чувство. Я наконец-то чувствовал то, что соответствовало ситуации – я разведен, брошен, я не состоялся как муж, и поэтому мне хреново. Это куда лучше, чем жить два года с женой, которая тебе изменяет, и упиваться этим знанием со злорадным мазохизмом. Пластыри я всегда сдирал по чуть-чуть, знал, что больнее, но ничего не мог с собой поделать.
Когда мы официально перестали быть мужем и женой, Джилл хотела съехать. Она на самом деле собиралась поступить благородно, но я к такому был не готов. Не был уверен, что смогу это пережить. Поэтому оставил ей и дом, и машину, и коллекцию пластинок Pink Floyd. О пластинках и о своем Патрике до сих пор жалею. А дом всегда был неуютным.
Клоповник, в который я перебрался – моя холостяцкая берлога еще студенческих времен, где вместо обоев были постеры с рок-певцами – тоже уютным сложно было назвать. На работу я ходил, как зомби: не соображая ничего и глядя внутрь себя запавшими от бессонницы глазами. Много пил, много ел, поправился, выкуривал больше, чем мне позволяло здоровье, стал кашлять по ночам. Разваливался, как любезно описала это Салли. Дряхлел, уточнил Пол. Наказывал себя, с умным видом сообщил штатный психолог. Жалел себя и распускал сопли, вынес вердикт Шерлок. Майкрофт по-прежнему молчал, и это было бальзамом на душу. Мне кажется, он единственный, кто меня тогда понимал, или хотя бы старался понять.
Видок у меня был тот еще. И голос. И походка. И выражение лица. Все вместе. Как у смертельно больного человека. Девицы с ума сходили, им это почему-то нравилось. Многие хотели меня утешить. Но мне тогда это было не нужно. Точнее – не это было нужно.
Тогда я первый раз и попробовал с парнем. Чувствовал себя после этого еще гаже, чем прежде, и жутко боялся, что на работе узнают. Будто это криминальное преступление. Хотя теперь это считается нормальным.
Самое худшее – мне понравилось.
***
В один прекрасный момент я проснулся одержимым. Как раз накануне я долго читал в постели, включив настольную лампу и – очень тихо – Джулию Лондон. Засыпание – сложный процесс, вечный страх, потому что нет ничего хуже бессонницы, и нет ничего привычней. Я приманивал сон, умасливал Морфея, предлагая ему маленькие жертвы. Так вышло, что каждый вечер я выполнял ряд ритуалов, которые должны были помочь мне уснуть. Я брал в постель работу – Шерлоку нравилось повторять, что повенчан со своей работой, моя же была мне любовницей, судя по тому, как много времени мы проводили в постели вместе. Я и бумаги, документы, папки, отчеты, порой даже – многостраничные подшивки, из-за которых в кровати почти не оставалось места для меня самого. Пластинка крутилась, блестела гуталиновой чернотой. Джулия пела про реки слез и полеты на луну, я читал, щурясь на скачущие перед глазами строчки, пока так и не засыпал – сидя, привалившись к подушке, с листком, зажатым в пальцах.
И вот, в то утро. Я проснулся, я вылез из-под одеяла и вороха бумаг. Листки рассыпались по полу, разумеется, я принялся их подбирать, проглядывая заголовки. И только тогда вдруг четко осознал.
Грегори Лестрейд, статус наблюдения второй: перманентный. Его личное дело, его фотографии, отчеты о его работе, семье, квартплате, друзьях, родственниках, бывшей жене, новом любовнике, истории болезней, страховой полис, сводка счетов, отчет о перемещениях…
Грегори Лестрейд. Из ночи в ночь я засыпал, окружив себя им. Окружив себя его жизнью.
Кажется, тогда я и понял, как далеко это все у меня зашло. Я ненавидел одержимых. Не выносил страстных, истерических порывов, когда мутилось сознание, изменяла память и голос. Когда «внутри что-то вспыхивало», как пишут в романах. Я ненавидел одержимых еще и потому, что меня окружали одержимые люди. Шерлок, одержимый работой, а точнее – силой собственного ума. Ватсон, одержимый Шерлоком до такой степени, что это было практически смешно. Все эти его «Потрясающе» с придыханием, и верность подобранной на обочине псины с хромой лапой. Тем утром я ненавидел Ватсона, потому что он позволил высказать свое «Потрясающе» вслух, тогда как я вынужден был сжимать плотнее губы.
Холмсы всегда казались холодными и невозмутимыми. Это было частью нашего семейного шарма. Шерлок, разумеется, паршивая овца – но и он умел быть хладнокровным в некоторых ситуациях. Просто его одержимость бросалась в глаза. Мой отец всегда казался мне равнодушным, непоколебимым, надежным, как мраморный монолит. Но и его одержимость вынудила бежать на другой конец света. Моя мать, пленница видимости и светских условий, прятала свое безумие в верхнем ящике прикроватного столика, там, где лежала книжка «Эмма», миниатюрная, как из самолета, бутылка бренди и упаковка снотворного.
Мне казалось, это семейная болезнь, что-то страшное и неизлечимое, сродни Альцгеймеру – и ведь симптомы все те же, потеря контроля над собой, над своим телом, над своим сознанием… Потеря контроля.
Я боялся и верил, что смогу уцелеть. Что в моем случае правильный образ жизни, мыслей, правильное русло чувств – грамотно укрепленное гранитными берегами – поможет избежать семейного рока. И мне удавалось бежать от него долгие годы. Пока однажды я не проснулся с мыслью о том, как засыпал с мыслью о Греге.
Что касается Грегори Лестрейда – он всегда казался мне надежным, скучным человеком, совершенством. Мне ужасно не хотелось узнавать его ближе, чем посредством объективных фактов и отчетов незаинтересованных лиц. Мне не хотелось, чтобы он становился сложным, многослойным, настоящим, живым. Слабым и тоже одержимым кем-то.
Кем-то другим. Не мной.