Work Text:
Как гласит народная интернетная мудрость, рано или поздно ломается все – планы, отношения, сила воли, наушники… И за наушники почему-то обиднее всего: вот уж от кого не ждешь подвоха.
Поэтому, когда наушники у Мейсона приказали долго жить, но поступил так, как привык поступать всегда в подобных случаях: попытался проигнорировать этот прискорбный факт. Его классическое гуманитарное образование, благодаря которому он цитировал Плутарха в оригинале и не путал Мане и Моне, не оставляло ему ни малейшего шанса перед такой задачей, как манипуляции с паяльником. Чисто теоретически эту услугу ему мог бы оказать Фил – если бы только он был дома, а не смылся со своей Лулу на весь уикенд. И то не было гарантии, что он поможет с этой, на первый взгляд, пустячной бедой, когда вернется – Фил тот еще разгильдяй, пообещает и немедленно же забудет.
Путь стоицизма – как Мейсон и предполагал заранее – не был усыпан розами. Отнюдь. Скорее уж он был перемежеван его сетованиями на тяжелую негодяйку-судьбу, невезение и рок и причитаниями о нарушенных планах. Все это продолжалось часа, наверное, два, пока внезапно в голову Мейсону не пришла блестящая – как ему тогда показалось – идея. К черту гуляку-Фила! У него же есть прекрасные соседи, которые всегда только и ждут шанса помочь ближнему!.. Ну ладно, не так чтобы ждут, но Мейсон считал себя вправе потребовать у них подобного одолжения. После всего того, что ему довелось пережить по их милости, это будет меньшее, что они могут для него сделать. Тем более, Ковальски постоянно возится с той или иной техникой. У него вроде бы и образование какое-то инженерное, и на этого типа надежды в вопросе реанимации дорогущих наушников (в которых можно наслаждаться всеми оттенками звука!) было побольше.
Таким образом, сунув злополучную технику в коробку (у Мейсона все хранилось в коробках – он терпеть не мог, когда вещи припадали пылью) он направился к соседям по участку. У тех на удивление было тихо – хотя, как ему тут же пришло в голову, это еще ничего не значило. Вполне могло статься, что у них какие-нибудь там учения по маскировке и диверсии, и сейчас окажется, что придорожные кусты, мимо которых он шествует – это вовсе даже не безобидные растения. Но обошлось.
Мейсон постучал, затем постучал чуть громче, но на стук никто не вышел. Звонком он даже не пытался пользоваться: недели две назад Рико выдрал его с корнем, потому что ему не нравилось звучание сигнала, а новый пока руки не дошли поставить. В этом смысле Рико был еще хуже, чем Фил – тот хотя бы просто мусорил, а не разрушал все на своем пути.
Мейсон, устав ждать, подергал дверную ручку – ну ладно, они же соседи, не так ли?.. Знают друг друга сто лет, почему бы не попробовать – но почти удивился, когда та действительно поддалась. Он толкнул дверь и какое-то время прислушивался и вертел головой. Человеческие голоса неслись откуда-то из глубины, и, решив, что раз он не задумал ничего плохого, нет причин стыдиться проникновения без приглашения, Мейсон переступил порог.
Хозяева, очевидно, заседали в помещении лаборатории – самом дальнем углу дома. Из-за толстой, обитой железом двери разобрать, о чем они говорят, не получалось, но Мейсон заранее предполагал, что именно он может застать там. Как пить дать, очередной военный совет с подробным обсуждением того, как правильно брать в оцепление ближайший супермаркет.
Мейсон толкнул и эту дверь (та отворилась без шума – Ковальски не выносил скрипящих петель) и немедленно же убедился, что, по крайней мере, разработке миссии он не помешал. Пластиковый стенд, на который его соседи обычно вешали карту предстоящей операции или рисовали маркером схемы, сейчас был задвинут в дальний угол. Какие-то схемы на нем действительно маячили, но они не были удостоены ни малейшего внимания.
Первым, кого Мейсон увидел здесь, был Шкипер – вернее, спина Шкипера. Командир сидел на корточках, повернувшись этой самой спиной к двери – и к посетителю заодно – и занят был тем, что втолковывал что-то своему заму, трогательно держа его за руки. Тот устроился на ящике из-под гранат (патроновые были для него низковаты) и если и слушал – то с явным затруднением. Потому что, согласитесь, сложно вникать в то, что тебе доносят, если в это время парень, вроде Рико, сграбастал тебя в – нет, даже не объятия – охапку, как будто твердо решив, что должен непременно помешать любым попыткам внешнего мира подать хоть какой-то сигнал.
– Ну, ну, – вещал тем временем Шкипер, и тон его был непривычно спокойным – Мейсон бы даже сказал, что преувеличенно спокойным. Обычно люди так говорят, когда хотят выдать желаемое за действительное. – Все хорошо, все нормально, это же мы. Ничего страшного не случится. Это рядовая вещь. И мы будем рядом. Давай…
Ковальски дернулся, как дергается в сетях пойманная рыба, когда после первого суматошного припадка паники и наступающей за тем передышки, она вдруг снова вспоминает, что место ей в воде, и старается в нее вернуться.
– Все в порядке, – как заведенный повторил Шкипер, чья фантазия, надо полагать, не способна была родить другой лозунг, который бы отвечал поставленным задачам. – Ничего плохого не случится. Я буду следить. Я ни на шаг не отойду. И Рико тоже.
Подрывник немедленно подтвердил эти слова торопливым ворчанием и облапил свою жертву еще старательнее. Мейсон был уверен в том, что Ковальски, благодаря такому его вниманию, ничего вокруг не видит и толком не слышит.
– Ты справишься, – заверил Шкипер подчиненного, и тот снова дернулся, пытаясь вырваться. Мейсон наконец увидел, что дружеский жест, который поначалу оказался ему таким милым и семейным, на самом деле не так уж безобиден. И держа чужие руки в своих, Шкипер препятствует тому, чтобы его зам сломал сам себе пальцы.
– Это ведь не в первый раз, – говорил ему командир все тем же ровным голосом. Мейсон даже подумал, что в этом монологе слова не так важны, как интонация – в отличие от смысла сказанного она точно до адресата доходит.
– Гр-р-р! – снова подал голос здоровяк-подрывник.
– У тебя все получится. Это рутинная штука, ты же и сам знаешь…
Ковальски внезапно замотал головой, и от неожиданности Рико даже немного ослабил хватку. Мейсон решил, что это не отрицание чего-то конкретного, а протест вообще, в самом общем смысле этого слова. Ковальски отрицал целиком все – все происходящее, так как оно ему категорически не нравилось.
– Никто там не причинит тебе зла, – терпеливо увещевал его Шкипер, и невольный свидетель этой сцены про себя подивился: весь его опыт говорил, что не в правилах вспыльчивого, горячащегося на ровном месте Шкипера было такое поведение.
Ковальски завыл. Это был странный звук, не совсем даже человеческий: лейтенант издавал его горлом и словно старался с помощью этого вытолкнуть из себя нечто ужасное, от чего очень желал избавиться. А оно не выталкивалось. Никак.
– Ты сможешь!.. – подбодрил его Шкипер, которому больших усилий стоило произнести эту фразу не в приказном тоне. – Ты уже раньше делал это – сделаешь и на этот раз!..
Вой захлебнулся тем, в чем Мейсон с неверием опознал сухую истерику – когда у организма не было ресурса на обычные слезы, и он справлялся со стрессом как мог. Рико, преисполнившись сочувствия, принялся гладить сослуживца по спине и плечам, приводить в порядок его жидкие светлые волосы, словно Ковальски сейчас и правда мог беспокоиться о своем внешнем виде. Мейсон в этот момент впервые с начала сцены увидел лицо Ковальски: бледное до серости, с проступившими на висках венами и – внезапно – со странной резиновой штукой в зубах. Штука напоминала собачьи игрушки, которые обычно покупают питомцам, чтобы те не точили зубы о мебель или ботинки хозяев. Да, кажется, это и была такая игрушка – веселенького малинового цвета с лимонно-желтыми вставками, она выглядела совершенно несерьезно и совершенно же не вписывалась в общую картину…
– Давай, ты справишься, – снова завел свою шарманку командир отряда. – Ты же меня знаешь, я не брошу тебя черти где.
– Гр-р-р!
– Вот, и Рико не бросит. Это совершенно безопасно. Ты можешь на нас положиться. Ты же нам доверяешь?..
Ковальски попытался отстраниться, но его держали в четыре руки, и держали надежно, видимо, отлично зная, чего от товарища в этой ситуации можно ожидать, и маневр не удался.
– Ты нам доверяешь?.. – настойчиво повторил Шкипер. – Мне? Рико?.. Ты среди друзей. И никто из нас никогда…
Ковальски внезапно распахнул глаза – Мейсону они показались в тот момент огромными и невидящими – и уставился прямо на него. Немедленно же незваный гость понял, что раскрыт – Ковальски определенно осознавал, что кого-то видит перед собой, и узнал этого кого-то. И немедленно же сообщил об этом – доступным ему способом – Шкиперу. Замычал в какой-то другой тональности, не так, как прежде, и Шкипер тут же обернулся через плечо. Мейсона он буквально прожег взглядом, и тот был отнюдь не дружелюбным.
– Какого черта морского… – начал было Шкипер, но сам же себя и перебил: – Прапор, кажись, дверь не закрыл. Торопился.
– Простите! – тут же поспешил принести свои извинения Мейсон. Он сам не знал, за что извиняется в большей степени – за несанкционированное проникновение на чужую территорию или за то, что стал свидетелем сцены, определенно не предназначенной для посторонних глаз.
– Простите я не хотел помешать… Просто дверь была открыта, и…
– Мне-то что, – с внезапным равнодушием обронил Шкипер в ответ. – Но на твоем месте я бы валил из страны еще сегодня.
Мейсон скосил глаза на Ковальски. Да. На своем месте он бы тоже, несомненно, так и поступил – если бы, конечно, мог. Лицо у лейтенанта было такое, что Мейсон практически не сомневался: отравит. Да чего греха таить, он и сам бы отравил того, кто увидел бы его в подобном состоянии.
– Я не хотел… – повторил незваный гость беспомощно, стараясь всем своим видом дать понять, насколько он не рассчитывал на подобный поворот событий. – У меня просто наушники полетели, а Фила дома нет, и я подумал, может, вы…
– Не сегодня, парень, – покачал головой Шкипер. – Видишь, мы немного… Заняты.
Вопрос «а что у вас, собственно, происходит?» застрял у Мейсона в горле. Какое-то время любопытство боролось в нем с самосохранением, пока, наконец, не победила дружба, то есть компромисс между ними, и он не осведомился:
– Возможно… Я могу чем-то помочь?
К его удивлению Ковальски усмехнулся – что, учитывая его импровизированный кляп, было не так-то просто. Он пошевелился, на этот раз не дергано, а почти обычным порядком, и Шкипер счел возможным выпустить его руки, которые немедленно выдали лейтенанта дрожью. Тем не менее, он справился с тем, чтобы вынуть кусок резины изо рта.
– П-п-ить, – коротко прокаркал он, и Шкипер с готовностью протянул ему флягу. Стуча зубами о горлышко, его заместитель сделал несколько энергичных глотков, а Рико в это время заботливо держал ладонь у него под подбородком, как делают иногда мамы очень маленьких детей, следя, чтобы те не облились. Запах, поплывший по лаборатории, не оставлял сомнений в содержимом фляги. Шкипер даже не пытался вернуть свою посуду, пока Ковальски не завинтил крышку – с третьего раза ему это все же удалось – и не возвратил одолженного сам.
– Ну, ты как?.. – опасливо осведомился командир. Ковальски в ответ только головой покачал, и Шкипер печально вздохнул. Подрывник, все это время так и маячивший рядом, положил ручищи лейтенанту на плечи и, склонившись над ним, потерся щекой о его макушку, сведя на нет все свои прежние труды по приданию Ковальски вида более вменяемого, нежели тот, что у него был.
– С-с-спасибо, – ответил на это движение Ковальски. Мейсон осознал, что лейтенант заикается и что это явление, кажется, не имеет никакого отношения к его стучащим зубам и совершенно самостоятельно.
– Что у вас произошло?.. – резко севшим голосом спросил Мейсон, мысленно уже воображая себе различные вселенские катастрофы. Или что еще могло довести хладнокровного и сдержанного обычно военного до подобного состояния?.. – Кто-то умер?.. Ты сломал правительственный орбитальный спутник? Грядет третья мировая?..
– Грядет поход к стоматологу, – внес ясность Шкипер, видимо, решив, что поздно беспокоиться о секретности и что лучше просветить внезапно заглянувшего соседа, пока тот не придумал собственную версию происходящего.
Мейсон опешил. Нет, он, конечно, знал, что стоматология – дело не самое приятное, чего уж там. У него и самого была парочка пломб. А еще случается, что дети, насмотревшись старых мультфильмов, начинают реветь еще на подходах к зубоврачебному кабинету. Но чтобы Ковальски…
– Ты… – начал было он неуверенно и осекся, но, видя, что никто из присутствующих помогать ему не спешит, попробовал снова. – Ты… Боишься дантистов?
Ковальски дернул головой, не то кивая, не то наоборот, отрицая, но это движение говорило лучше всяких слов. Боится. Панически.
– Но… – Мейсон шарил глазами по лицам присутствующих в надежде получить от них какую-нибудь подсказку. – Но… сейчас очень хорошая анестезия… Почти совсем ничего не чувствуешь… Один укол, и…
Вот теперь Ковальски засмеялся по-настоящему – но, по мнению Мейсона, лучше бы он этого не делал. Звук вышел резкий и какой-то нездоровый, словно Ковальски заразился от Рико безумием. Этот звук заставил Мейсона прерваться на полуслове и недоуменно воззриться на соседей.
– Ан-несс-стез-сия, – пророкотал лейтенант почти по слогам. Как школьник на соревновании по правописанию, когда нужно сказать, как пишется какое-то слово, назвав его по буквам. – Ан-нест… С-сия!.. Ха!..
Шкипер только головой покачал на этот припадок.
– Дело не в анестезии, – сообщил он Мейсону, не сводя глаз со своего зама.
– А в чем?.. – тупо переспросил тот, чувствуя себя недалеким доктором Ватсоном, которому вот только что его гениальный друг-сыщик предоставил все известные факты, а он оказался не в состоянии сложить из них внятной истории. – То есть, я хочу сказать, – быстро добавил он, пытаясь спасти хоть какие-то остатки иллюзии понимания, – что я не знаю, чего еще бояться в кабинете зубного… Ну и даже если фобия – раз в год-то его и так и сяк посещаешь, зубы ведь свои родные, кто о них побеспокоится, если не ты сам…
– У меня пр-рактич-чески нет зубов, – все в той же дерганой манере оповестил его Ковальски. К нему постепенно возвращалось его обычное поведение – или, если точнее, он сам его возвращал, торопясь похоронить в памяти нежданного свидетеля недавнюю сцену.
– Нет?..
– Своих – нет.
Они обменялись взглядами. Мейсон ощущал настоятельную потребность получить от кого-то доступные пояснения, а человек, который обычно этим занимался, именно сейчас был не готов к подобному подвигу. Это все осложняло.
В поисках помощи Мейсон взглянул на Шкипера – от Рико в таких делах подмоги было ждать нечего – и командир отряда снова тяжело вздохнул.
– Так и есть, – подтвердил он. – Полна пасть штифтов.
Мейсон снова уставился на обсуждаемое лицо. Ему бы прежде в голову не пришло заподозрить что-либо подобное. Пресловутое гуманитарное образование, всегда готовое подкинуть хозяину пару-тройку бесполезных на деле, но занимательных по сути фактов, немедленно напомнило, что пару сотен лет назад в Европе это была обычной практикой, и некоторые молодые люди умышленно удаляли себе все зубы с целью заменить их на искусственные – например, фарфоровые. Чего, как говорится, не сделаешь ради моды, но сейчас, в двадцать первом веке… Да и ожидать от человека типа Ковальски подобного поступка тоже было бы слишком наивно.
– А куда они девались?.. – переспросил он с недоумением. – То есть, я хочу сказать, ты не похож на… Я не знаю… Человека с цингой?..
– Частично выбили, – пожал плечами Ковальски, – частично выдрали плоскогубцами. Несколько – гвоздем.
Мейсона передернуло.
– Из-за гвоздя все и неприятности, – вздохнул лейтенант. – Т-точнее, из-за занесенной инфекции. Ее бы с-сесть да вылечить. Но я… – он опустил взгляд вниз, на свои все еще безбожно дрожащие руки, и Мейсону не потребовалось продолжения фразы. Ковальски не мог заставить себя сходить к треклятому дантисту.
– Мне нужен п-перерыв, – заявил он, и Рико, словно только того и ждал, тут же подставил ему руку, чтобы сослуживец оперся на нее, вставая. Тот распрямился тяжело, будто у него заржавели все суставы, как у сказочного Железного Дровосека. – Д-дайте кто-то з-зажигалку.
– А нельзя без никотина?.. – печально осведомился Шкипер. – Ты же знаешь, меня прямо дергает каждый раз…
– Я был бы рад обойтись без этого, – отозвался Ковальски, беря у подрывника то, что тот немедленно протянул в ответ на его просьбу. Вот в чем Мейсон никогда не сомневался, так это в том, что у Рико обязательно найдется зажигалка.
– Ну, может, – гнул свое Шкипер, – ты бы какого успокоительного глотнул?
– Какого? – безнадежно отозвался его зам.
– Не знаю. Посильнее. Что там людям дают при терапии…
Ковальски фыркнул, но сам же и поперхнулся.
– Вот я еще ради похода к зубному психотропных веществ не пил, – проворчал он, но таким тоном, что Мейсон немедленно понял: пил. И еще как. И это не помогло.
Сопровождаемый верным подрывником, шагавшим след в след за Ковальски, тот вышел из лаборатории, держась на ногах как-то нетвердо, словно лишь недавно сошел на берег после многомесячного плаванья на парусном судне. Шкипер проводил своего зама невеселым взглядом и с трудом подавил новый вздох.
– И так вот каждый чертов раз, – горько произнес он. – Сам, дьявол его дери, людей режет, но от звука бормашины впадает в панику.
– Как это вышло?.. – тихо поинтересовался Мейсон, комкая в руках коробку со злополучными наушниками. – Я думал, двадцать первый век же… А тут инквизиция какая-то!.. Думал, подобными штуками только в кино пугают…
У Шкипера был такой вид, словно он сам готов закурить. Причем прямо здесь же, в лаборатории, пристроившись под ближайшей вытяжкой.
– У него в зубе одна штука была, – отозвался он со своего места. – Да у нас у всех были. Что-то вроде чипа. Чтобы всегда можно было человека найти. И когда его поймали, думали по этому чипу отследить и весь остальной отряд, а повезет – так и базу. Ковальски им голову морочил-морочил, то торговался, то в отказку уходил – время тянул, надеялся, что мы подоспеем да все это гнездо и накроем. В общем, у них терпение лопнуло, и кто-то полез ему в пасть: связанный-то куда денется…
Мейсон внутренне напрягся. Что-то подсказывало ему, что продолжение не будет приятным. Однако некое чувство – то самое, которое заставляет трогать не до конца еще зажившую рану – толкало его все дальше и дальше по этому пути.
– И что?.. – поинтересовался он тихо.
– Ну что… – Шкипер пожал плечами. – Лишился этот кто-то пальца. Отгрызли ему палец, – добавил он, видимо, решив по лицу собеседника, что тот не совсем понял.
– Отгр… – Мейсон с трудом вообразил эту картину. Если бы героем рассказа был не взвешенный в каждом своем слове и поступке старший лейтенант, а его диковатый напарник, он бы ни капли не удивился. Но в данном случае…
– Ага, – Шкипер вдруг развеселился. – Еще и Толкиена им цитировал, пока тот парень катался по полу и вопил.
Почему-то новость о том, что зануда-Ковальски читал Толкиена, поразила Мейсона даже больше, чем рассказ о его кровожадном поведении.
– И что?..
– Да ничего, – веселье сошло на нет так же внезапно, как и вспыхнуло. – Ковальски недолго развлекался. На самом деле, нечего было выпендриваться, потому что они только взбеленились. Сначала просто выбивали: ну, знаешь, наверно, как это бывает – их там с десяток и у каждого кулаки чешутся…
– Не знаю, – каким-то чужим голосом отозвался Мейсон.
– А, – Шкипер двинул бровями, – я думал, у гражданских так тоже случается.
– Случается, – снова повторил за ним сосед. – Но... реже.
– Ну, тогда тебе повезло, – Шкипер уперся руками в колени и наконец-то поднялся с пола, словно все это время собирался с силами для этого.
– Да, так вот, – продолжил Шкипер, хотя Мейсону уже за глаза хватило, и он готов был считать вопрос исчерпанным. Но он-то был, а Шкипер – нет. – Один-два держат, третий бьет, остальные комментируют и ждут своей очереди. Еще могут пари заключать, с какой попытки получится. Потом, видно, они выдохлись, потому что сообразили из подручных средств что-то вроде удил, чтобы меньше зубами щелкал, и пустили в ход все, что у них нашлось под ругой. Клещи, напильник, штык-нож, гвоздь этот…
– Пожалуйста, хватит, – поспешил прервать его Мейсон. – Серьезно. Я и так ночью нормально не засну…
– А мы-то тут все как не заснем, – не то с печалью, не то с предвкушением протянул Шкипер. – Потому что сегодня, похоже, дело не сладится, значит, придется повторить попытку завтра.
Мейсон подумал о том, что, скорее всего, собеседник подразумевает чужие кошмары, а кошмары, которые снятся человеку с отработанными боевыми навыками и табельным оружием под подушкой – это не та ситуация, при которой он рекомендовал бы присутствовать. Как говорится, «если вам дороги ваши жизнь и рассудок, держитесь подальше от Гримпенских болот». С болотами у них тут напряг – если не считать вечно не почищенный бассейн Джулиана – а вот все прочее весьма соответствует мрачному колориту.
Для начала, добавил про себя Мейсон, наблюдая за тем, как Шкипер тоже отпивает из своей поясной фляги, кошмары сегодня случатся у него самого. Тут не то что к гадалке – к профессиональному футурологу ходить не надо. Нет, если бы ему это рассказали как страшилку, со специальным намерением поразить его цивильное воображение, Мейсон бы воспринял все как остросюжетный фильм, который ему пересказывают, но не рекомендуют смотреть самому. Однако в том, что случилось сегодня, было столько неприглядного реализма, что теперь он никак не мог отделаться от ощущения, будто и для него поход к дантисту может обернуться маленьким личным апокалипсисом.
– Хуже этого, – Шкипер все еще был на своей волне, – только какая-нибудь вечеринка у Джулиана на всю ночь. Или его же день рождения – потому что соединяет в себе обе эти вещи.
– Какие вещи?.. – поднял брови его запутавшийся слушатель. – Я тоже был на дне рождения Джулиана, и все было нормаль… Ну, в смысле – как обычно и бывает…
– Ты же помнишь, как Морис вас всех туда заманил конфетками? – вздохнул в ответ Шкипер. – Ну ладно Марлин – она девушка, ладно Прапор – он еще совсем ребенок, и ладно даже Рико – он непосредственный и любит вкусную еду… Но ты никогда не думал, почему Ковальски повелся?
– Ну любит человек конфеты… – пожал тот плечами.
– Ха, любит! – Шкипер состроил ехидную рожу, как будто ему удалось поймать собеседника в ловушку. – Просто мы все спокойно сидим на армейском глюкозном пайке, а он не может.
– Пайке?
– Ну, ты что, никогда не слышал, что солдатам дают шоколад в брикетах?..
– А-а-а!.. – лицо Мейсона просветлело. – И он не может грызть этот шоколад?..
– Да ему практически ничего сладкого нельзя, – махнул командир рукой. – Сидит на мороженом на сорбите обычно, потому что оно без сахара. Ну вот, а когда Морис притащил полную пинату и сказал, что внутри, Ковальски уточнил, есть ли там определенный вид конфет. Ну и дальше ты знаешь, что было…
Мейсон покачал головой. Его мысли от конфет потекли дальше и дальше, и спустя какое-то время, когда Шкипер уже было решил, что беседа окончена, его из задумчивости вывел вопрос соседа:
– А ведь ты так же не любишь уколов, да?..
Военный командир застыл, следя за Мейсоном одними глазами, словно сидел в засаде и не должен был выдать себя ни единым жестом.
– А Прапор – тараканов, – вел Мейсон дальше. – А Рико – всяких призраков и проклятий…
– Мексиканцы суеверны, – буркнул Шкипер, зацепившись за хоть малейший способ отвести чужие подозрения в сторону, когда те слишком уж приблизились к неприятным фактам. Мейсон счел за лучшее оставить эту реплику без ответа.
Ночью ему действительно снились кошмары – и, так как Мейсон не знал, как там все происходило на самом деле, его воображение обставило все события с киношной зрелищностью. Выбрало из архивов его памяти самый мрачный и запущенный подвал, и там, в кругу света от одинокой горящей под потолком лампы, установило колченогий стул. То отвратительное ощущение из сна, когда ты ничего не можешь поделать с обстоятельствами – не можешь убежать или защитить себя – умножалось вдвое от осознания несвободы. Но его несвобода была особенного рода – потому что не Мейсон сидел в кругу света под одинокой лампой. Нет, он стоял неподалеку, вынужденно наблюдая за происходящим, и не мог ни уйти, ни отвернуться, ни прекратить этот кошмар. С обреченным стуком на бетонный пол падали кусочки крошащейся кости – потому что все то же гуманитарное образование подсказывало, что зубы это кость. А еще оно же добавляло, что это единственная часть человеческого организма, которая не восстанавливается самостоятельно после повреждения. И потому все они – и Мейсон, и жертва, и ее палачи – знали, что все это будет навсегда. Ковырять в зубах – да, больно, разодрать десны – да, больно, и царапать щеки и язык осколками – тоже больно, но мысль о том, что теперь это – навсегда, причиняла страданий куда больше.
Мейсон сам не любил дантистов, даже во взрослом уже возрасте, но все же он понимал, что все эти неприятные процедуры необходимы и что смысл их в сохранении здоровья. То есть при всей своей несимпатичности, они ему, Мейсону, на пользу и во благо.
И потому-то втройне ужасно было осознание, что то злополучное чужое вмешательство, которое он наблюдал в своем кошмаре – оно ни для чего. Не несет в себе никакой цели, кроме как покалечить и причинить страдание. И ничего удивительного, что после этого эпизода Ковальски не в состоянии заставить себя переступить порог зубоврачебного кабинета: не потому, что это так больно, а потому, что не может переубедить себя, перебороть застарелый ужас.
Если бы все было так просто, если бы дело было только в обычной боли и в неприятных воспоминаниях, лейтенанта бы просто передергивало от всего, что так или иначе оказывалось у него во рту – и шутки о столовых приборах и зубных щетках были бы его верными спутниками. А для того, чтобы превратиться в вечно сопровождающий кошмар, такой истории было бы маловато. Но – Мейсон мысленно пожал руку своему гуманитарному образованию, позволяющему ему делать подобные выводы – психология наука такая же таинственная, как и космология, а человеческий разум скрывает тайны не менее грандиозные, нежели глубины галактик. И иногда наш собственный рассудок преподносит нам невообразимые сюрпризы. Психология – штука тонкая, ей палец в рот не клади…
Мейсон нервно рассмеялся, дойдя до этой мысли. Он даже не мог сообразить, хороший у него получился каламбур или нет, все же ситуация не располагала к шуткам.
Да, а наушники ему действительно починили. Правда, только к четвергу, потому что среда ушла у Ковальски на то, чтобы привести в порядок стоматологический кабинет, который он посещал во вторник…