Work Text:
В пробуждении мало приятного. Виски простреливает болью, всё тело отчаянно ноет, как будто его несколько дней кряду с огромным удовольствием пиздили ногами. Во рту отвратительно сухо и как-то кисло, точно он сутками не пил. Лишь по запаху обычных человеческих лекарств и магических зелий он определяет, где находится: глаза очень режет даже от неяркого, мягкого света. К царящему в палате полумраку он привыкает отчего-то долго и мучительно. Спина так болит, словно умоляет его перевернуться наконец на бок. Ибо знает, что это будет непросто.
У его койки почему-то сидит доктор — никогда такого не было. Скрестив руки на груди и свесив голову на плечо. Спит, нахмурившись.
Ибо хмурится тоже, и даже это движение отзывается болезненным дискомфортом, и ловит себя на мысли, что впервые его видит. Это странно, потому что он знает всех докторов больницы при штабе охотников на нечисть. Он сюда как к себе домой ходит, трудно не знать.
Настенные часы показывают пять утра, и только поэтому Ибо молчит. Хочется спросить, что с ним такого случилось, раз ему настолько плохо, и явно новенький доктор дежурит у его кровати. Сам он едва ли что-то помнит. Напрягает память, но та не поддаётся, словно заржавевший замок. Ибо сонно думает — ладно, в следующий раз.
Сейчас он пытается повернуться на бок и снова заснуть, глаза бесконтрольно слипаются. Только вот, как Ибо и думал, сразу у него ничего не получается. Тело отзывается ужасающей болью, и он несдержанно охает. По его меркам, не так уж и громко, но сидящий у его койки доктор подскакивает моментально.
— Тихо-тихо, — голос заспанный, но мягкий и ласковый, обволакивает Ибо подобно огромному уютному одеялу. — Больно наверняка, давай я помогу.
Ибо только хрипит в ответ, сказать что-то связное не получается. Он чувствует себя до омерзения беспомощным. Он и раньше попадал в больницу с ранениями разной степени тяжести, но так плохо ему никогда не было. На какую тварь он охотился?!
— Не говори ничего, — тёплые руки бережно переворачивают его на бок. — Хорошо, что ты проснулся, — голос дрожит от облегчения.
Ибо очень хочет спросить, сколько он спал, что вообще произошло, почему новенький доктор сразу к нему на «ты», но сил нет. Да ещё и чужая ладонь опускается ему на лоб, мягко зачёсывает волосы назад, и от этого так хорошо, что Ибо напрочь обо всём забывает. Что бы там ни случилось, это уже не имеет значения.
Он почему-то чувствует себя в безопасности. Как дома. И сдаётся — ласковым рукам, тихому голосу, напевающему что-то знакомое, и спасительному сну.
***
Его врубает-вырубает ещё несколько дней, из которых Ибо помнит только рвущую его на части боль, обеспокоенное лицо старого доброго доктора Мао и обезболивающее такой силы, что он засыпает почти сразу после его введения. Когда он окончательно приходит в себя, в палате светло, а ему однозначно лучше, чем в ту ночь, когда он проснулся в первый раз. Тело всё ещё отзывается ноющей болью на каждое движение, но выть в голос из-за неё не хочется. Ибо даёт себе время проморгаться, более полно осознать, что он в больнице, и в ужасе уставиться на своё тело — забинтованное, будто он мумия. Кое-где на повязках проступает кровь. Ибо силится вспомнить, как и почему всё закончилось этим, но сходу не может.
Поэтому нажимает на кнопку над койкой более здоровой рукой, на которой красуется лишь пластырь, и уже через минуту дверь распахивается, впуская медсестру — Синь Линь.
— Привет, — хрипит он, недовольно прочищает горло и повторяет уже со слабой улыбкой: — Привет.
Синь Линь смотрит на него так, словно не знает, обнять или ударить. Или всё вместе. Это, конечно, обескураживает: против воли чувствуешь себя виноватым в чём-то.
— Ну ты и говнюк, конечно, — выдаёт она до того, как Ибо успевает спросить, как он докатился до жизни такой, подходит ближе и деловито спрашивает: — Как чувствуешь себя?
— Почему говнюк? — тут же обижается Ибо, пока она бегло осматривает его повязки и вздыхает, увидев кровь.
— Из-за тебя доктор Сяо неделю практически не спал! Домой вообще не ходил, не дай небо, пропустит ещё, как ты в себя придёшь. Тебя когда привезли, на нём лица не было. Не представляю, чего ему стоило взять себя в руки и начать вызванивать всех доступных в три ночи хирургов.
— Доктор Сяо? — растерянно спрашивает Ибо. Уж кто-кто, а Сяо Ян не стал бы так над ним трястись, несмотря на неплохие приятельские отношения. — С чего бы доктору Сяо так за меня переживать?
Синь Линь выразительно на него смотрит. Словно он сам всё должен знать лучше неё.
— И я что, виноват разве в том, что, похоже, чуть не умер? — бубнит Ибо обиженно. Он знает, что Синь Линь всё это не со зла. Она всегда такая — сначала сделает тысячу замечаний за то, что себя не уберёг, а потом окружит заботой. Но сейчас ему хочется пропустить часть с выговором.
— Ты пошёл на опасное задание в одиночку, балда, — цокает языком Синь Линь. И выглядит она так, словно едва сдерживается, чтобы не отвесить ему подзатыльник, но банально жалеет — и так весь в бинтах. — Ладно ты о себе не думаешь, так хоть бы о Чжань-Чжане подумал.
— О ком?.. — Ибо так ошеломлён, что даже не поправляет её: задание не было опасным. До поры до времени.
Синь Линь снова смотрит на него как на придурка, а потом в её взгляде что-то меняется.
— Доктор Сяо Чжань, — говорит она медленно, словно это поможет Ибо всё соотнести. — Пришёл к нам три месяца назад. Вы же с ним дружите. Ты сюда каждый день заглядываешь из-за него под разными глупыми предлогами, — хмурится Синь Линь.
— Я не понимаю, о чём ты, — тихо замечает Ибо. И не лукавит: он правда не понимает. На секунду это его пугает — кто-то будто выливает кипяток прямо ему на сердце.
— Как это не понимаешь, ты же… — она беспомощно осекается. — Гуй бы побрал эту тварь… Она же сны крадёт, а не воспоминания! Как ты мог забыть доктора Сяо?
Ибо поджимает губы. Становится почему-то неловко, как будто он всех подвёл, и этого непонятного доктора Сяо — в первую очередь.
— Жди, — хмуро говорит в итоге Синь Линь и торопливо выбегает из палаты.
А другого ему, в общем-то, и не остаётся. Да, в целом ему получше, но с койки он один точно не встанет. Ибо вздыхает и переводит взгляд на окно. Не знает, что и думать: почему он помнит и Синь Линь, и даже то, что наконец выследил мо, а тварь привела его к кому-то более опасному. Если верить обрывкам воспоминаний, за которые он сейчас хватается, к хуапигую. А некоего доктора Сяо — не помнит. Интересно, только его?
Синь Линь возвращается быстрее, чем он ожидал. И уже не одна. Приводит с собой того самого доктора, который несколько дней назад спал у его койки. Ибо только сейчас удаётся его разглядеть как следует, а не через марево скручивающей внутренности боли. И он потерянно думает — если это и есть доктор Сяо, то Синь Линь ему не соврала: любой бы каждый день бегал в больницу, чтобы его увидеть.
— Привет, — неуверенно здоровается доктор Сяо, мажет обеспокоенным взглядом по повязкам Ибо и наконец смотрит в глаза. Ибо успевает заметить, как у него мелко трясутся пальцы, прежде чем он прячет их в карманы халата. — Синь Линь говорит, ты меня не помнишь?
— Не помню, — подтверждает Ибо, но что-то внутри него отзывается — как будто чувствует Сяо Чжаня, узнаёт его и тянется к нему. Доктор Сяо растерянно моргает, точно не знает, что сказать. Точно его это ранит. Ибо выражение его лица ранит тоже. Настолько, что он передумывает шутить о том, что до мельчайших отвратительных подробностей помнит каждую убитую им тварь, а прекрасное лицо Сяо Чжаня — какого-то гуя нет.
— Мы дружим, — тихо говорит доктор Сяо. — Практически с тех самых пор, как я устроился в эту больницу. Ты в тот день был здесь, привёл раненого даолаогуем коллегу — Мин Юэ. Это был мой первый пациент здесь. Ты потом меня кофе угостил.
Как странно: Ибо помнит этот случай, потому что сам страшно перепугался, но никакого новенького доктора Сяо в его воспоминаниях о том дне нет. Пустота, будто кто-то искусно вырезал целый кусок из его памяти.
— Я помню Мин Юэ, но тебя — не помню, — с сожалением произносит Ибо.
Синь Линь горестно вздыхает, а взгляд Сяо Чжаня мрачнеет. Он закусывает щёку изнутри, будто едва сдерживается, чтобы не заорать во весь голос. Ибо чувствует себя ужасно виноватым.
— Что ещё ты не помнишь?
— Ну… битву. Погоня за мо привела меня в логово хуапигуев. Их было слишком много для меня одного. Помню только, как послал сигнал охотникам поблизости, и принялся отбиваться. Всё.
— Я не про то, — коротко качает головой Сяо Чжань. — Вернее… ладно, глупый будет вопрос. Нам хорошо бы понять, скольких воспоминаний и за какой период ты лишился.
Ибо пожимает плечами и вновь напрягает память.
— В то утро я, как и обычно, зашёл в больницу. Принёс булочки и кофе дежурящему персоналу — медсёстрам Юй и Хуан, медбрату Чэнь и доктору Чжао. Я хорошо помню тот день. Ну, почти.
— Мне тоже, — вздыхает Сяо Чжань. — Я тоже дежурил тогда.
Ибо молчит, не имеет смысла говорить, что Сяо Чжаня в его воспоминаниях нет вообще.
— Давай так, — вмешивается Синь Линь, кажется, о чём-то догадавшись, и протягивает ему свой телефон. — Смотри внимательно. Кого не узнаешь, говори.
Синь Линь сосредоточенно показывает ему всех его коллег из штаба охотников на нечисть, потом — весь персонал больницы, а после — фотографии с друзьями. Их всех Ибо удивительным образом помнит. Всех, кроме Сяо Чжаня. Который сейчас стоит и смотрит в пол, словно тот может подсказать ему, как со всем этим быть. У Ибо сжимается сердце от этой картины.
— Очень странно, — задумчиво тянет Синь Линь, убирая телефон. — Травмы головы у тебя незначительные, едва ли они могли вызвать амнезию. Наверное, дело в мо.
— Но они крадут сны.
— Возможно, не только сны, — Сяо Чжань наконец отмирает и поднимает взгляд на Ибо. Он всё ещё кажется растерянным и, что немаловажно, расстроенным. Ибо прекрасно понимает, почему. — Я отправлю запрос в лабораторию, узнаю, какие у них есть зелья, возвращающие память. У них что-то да должно быть на такой случай.
— А если ничего не найдётся? — Ибо не может сходу вспомнить, какие твари промышляют кражей воспоминаний. — Что тогда?
— Не знаю, — Сяо Чжань кривит губы, не сдерживается. — Вообще, тебе нужно это обсуждать с доктором Мао. Я не должен влезать в процесс лечения как минимум потому, что не я твой лечащий врач. Но я не могу оставаться в стороне.
— Доктора Мао сегодня нет, — напоминает Синь Линь. — Он будет завтра, я ему всё передам. Но перевязку надо сделать сегодня.
— Сделаю, — механически соглашается Сяо Чжань.
— Вот и хорошо, — легко кивает Синь Линь, ободряюще улыбается Ибо и уходит.
Какое-то время они молчат. Ибо не знает, что сказать, а Сяо Чжаню явно нужно больше времени на осмысление произошедшего. Тем не менее он вроде как берёт себя в руки, подкатывает столик со всем необходимым для перевязки поближе и начинает снимать бинт с левой руки Ибо. Выглядит она, конечно, просто отвратительно. Словно твари пытались оторвать побольше мяса. Швы наложены аккуратно, но заживать всё это будет долго, а потом ещё и шрамы уродливые останутся.
— Мне жаль, — всё-таки говорит Ибо на грани слышимости — голос почему-то подводит. И сердце стучит в груди словно ошпаренное.
— Это не твоя вина, — отвечает Сяо Чжань с вымученной улыбкой.
— И мне всё равно жаль, — повторяет Ибо. — Наверное, это абсурдно, но мне почему-то очень тяжело смотреть на тебя такого. Синь Линь сказала, на тебе лица не было, когда меня привезли, — пальцы Сяо Чжаня, обрабатывающие швы на руке, трогательно замирают.
— Она не соврала.
— Мы близкие друзья, верно? — Ибо специально выбирает настоящее время. Потому что уверен, что амнезия — ненадолго. И потому что иная формулировка наверняка ранит Сяо Чжаня ещё сильнее.
— Верно, — говорит Сяо Чжань, накладывая на руку новый бинт.
Ибо затихает, опять не зная, что сказать, но спустя несколько переклеенных пластырей-повязок под рёбрами и на другой руке Сяо Чжань заговаривает сам. Ему явно очень нужно высказаться.
— Поэтому это так больно. Прости, я знаю, что ты не виноват, но… сначала поступает звонок, что ранен охотник и срочно нужен хирург, потом привозят тебя — всего в крови, едва дышащего, и ты неделю не приходишь в себя, а теперь, когда худшее позади, оказывается, что ты меня забыл. Мне нельзя было тебя оперировать, главврач запретил. Я мог только беспомощно сидеть и ждать. От меня и сейчас нет никакой пользы, — вздыхает он.
— Неправда. Синь Линь тебя сдала, — с улыбкой отвечает Ибо, — ты даже домой не уходил, а все мало-мальские свободные минуты провёл здесь. Знаешь, в какой безопасности я себя почувствовал, когда проснулся впервые, а ты был рядом?
— Правда? — Сяо Чжань смотрит со сбивающей с ног надеждой.
— Правда. И то, что ты сейчас тут, тоже хорошо. Я уверен, в лаборатории найдётся какое-нибудь зелье, и мои воспоминания вернутся. А если вдруг нет, что мешает нам создать новые?
— Ничего. Но у нас и старые были ничего, — грустно хмыкает Сяо Чжань. — Прости, думаю, мне нужно переспать с этой мыслью, чтобы хотя бы наполовину принять произошедшее.
— Ладно, — легко соглашается Ибо, наблюдая за тем, как Сяо Чжань опускает одеяло ниже, чтобы перевязать рану на бедре. От него не укрывается то, как внезапно краснеют кончики его ушей. Ибо едва не расплывается в глупой мальчишеской улыбке. — Вообще, тварь эта — хитрюга та ещё.
— Почему?
— Она могла спиздить любые воспоминания, — Сяо Чжань прыскает, и Ибо засчитывает это как свою личную победу, — но выбрала самые красивые.
— Ты даже не знаешь, что там, — ворчит Сяо Чжань, но губы своенравно разъезжаются в улыбке.
— Я знаю главное — там ты, очень красивый. Я бы тоже не удержался, понимаю её.
Сяо Чжань наконец отрывается от своего занятия и смотрит Ибо в глаза. Смущённо и неодобрительно одновременно. Ибо замечает прекрасное — родинки на носу и на щеке. Ту, что под губой, он увидел сразу и так и не смог объяснить себе, почему всё внутри причудливым образом заныло от желания её лизнуть.
— Перестань шутить! Я, конечно, очень ценю твои попытки подбодрить меня, но не таким же способом.
— А я и не шучу. Чжань-гэ правда очень красивый. Мы точно просто друзья?
— Ван Ибо! — шипит Сяо Чжань точно самый настоящий кот.
— Чжань-гэ! — в тон отвечает Ибо, а потом начинает бесконтрольно смеяться.
И Сяо Чжань подхватывает его смех. Они хохочут несколько минут кряду, пока у обоих не начинают болеть животы. У Ибо болят вообще все мышцы от такого напряжения, но это такая мелочь по сравнению с тем, каким удивительно счастливым он чувствует себя в это мгновение.
Сяо Чжань всё-таки доделывает свою работу, а Ибо почти неотрывно на него смотрит и наслаждается тем, как краснеют у Сяо Чжаня уши от такого пристального внимания. И думает вот что — как так вышло, что они всего лишь друзья?
***
— Сегодня будет перевязка? — спрашивает Ибо следующим утром, когда Сяо Чжань ещё до завтрака появляется в его палате с пакетом в руках. Ибо всю ночь ворочается, мучаясь вопросом, почему на самом деле мо забрал воспоминания только лишь о Сяо Чжане. Почему не о ком-то ещё? Или почему, например, не самые светлые воспоминания за всю жизнь?
— Нет, — отвечает он и подходит к окну — распахнуть шторы-жалюзи. — А что? Тебя что-то беспокоит? — во взгляде тут же мелькает искорка волнения.
— Только то, что доктор Сяо меня не потрогает, — бесстыдно скалится Ибо, с наслаждением отмечая, как Сяо Чжань поражённо замирает.
— Вообще-то следующие перевязки будет делать доктор Мао, так что и трогать тебя теперь — ему, — пожимает плечами Сяо Чжань, губы у него подрагивают, словно он изо всех сил пытается не рассмеяться.
— Фу, Чжань-гэ! Доктору Мао шестьдесят!
Сяо Чжань ухмыляется, мол, прости, ничем не могу помочь, и наконец вытаскивает из пакета контейнеры.
— Что это?
— Твой завтрак, обед и ужин.
— Э-э-э, разве в больнице не кормят? — спрашивает Ибо, но всё равно заглядывает в каждый контейнер.
— Кормят, но тебе не нравится, как. Ты каждый раз бухтишь, что тебе невкусно, — говорит Сяо Чжань, демонстративно отвернувшись к окну. Как будто в его действиях нет ничего такого.
Сердце Ибо опять как кипятком обливают.
— И ты что, каждый раз мне готовишь? — ухмыляется он уголком рта.
— Нет, это в первый раз, — Сяо Чжань неловко чешет кончик носа.
— М. Спасибо, — Ибо правда ничего не может поделать с дебильной улыбкой.
— Съешь всё, тебе сейчас надо хорошо питаться.
— Я съем, — обещает Ибо. — Взамен перевязку делаешь ты.
— Ибо! — Сяо Чжань возмущённо поворачивается к нему. — Твой лечащий врач не я.
— Не хочу, чтобы меня трогал доктор Мао, хочу, чтобы это был ты.
Ибо знает, что это нагло и абсолютно бесстыдно и что друзья так себя не ведут, но ничего не может с собой поделать. Флирт срывается с языка до того, как он успевает осознать, что вообще говорит.
— Ты же знаешь, как это звучит, да? — спрашивает Сяо Чжань чуть слышно.
— Знаю.
Кажется, Сяо Чжань хочет сказать что-то ещё, но не успевает. В палату заходит доктор Мао, и он бессовестно этим пользуется — сбегает, точно ребёнок.
— Охотник Ван, как вы себя чувствуете? — доктор Мао добродушно улыбается, листая карту Ибо. — Медсестра Синь сказала, вы жалуетесь на амнезию. Она ещё вчера направила запрос вашим коллегам, сегодня утром получил от них сообщение: выясняют, что да как.
— Это единственное, на что я жалуюсь, в общем-то, — слабо улыбается Ибо.
— Ничего не болит?
— Почти нет.
— Почти нет, — передразнивает его доктор Мао. — Вы знаете порядок — зовите медсестру, она вколет обезболивающее. Не терпите почём зря. Не с вашими ранами в героя играть, — хмыкает он. — Чудо, что ваши коллеги подоспели вовремя, иначе у этих тварей точно получилось бы прогрызть вас до костей. И нам было бы нечего спасать.
Ибо кривится (он уже видел свои раны при перевязке, обсуждать, что было бы, если бы не другие охотники, ему не улыбается), но понятливо кивает, выслушивает ещё с десяток различных советов, позволяет доктору Мао убедиться, что с бинтами и пластырями всё в порядке, и наконец остаётся один. Ему почти сразу становится скучно — телефона ни на тумбочке, ни внутри неё нет. Ни телефона, ни планшета, ни книг. Заняться абсолютно нечем.
Он медленно завтракает, а потом бездумно пялится в окно — смотрит на стаю птиц, уютно уместившуюся на верхушках деревьев, — до тех пор, пока в палату не вваливаются радостно коллеги. Они наперебой спрашивают его, как он себя чувствует, рассказывают, как переживали и приходили по очереди каждый день, пока он был в отключке, переживают из-за того, что у него украли воспоминания, и говорят, чтобы ждал следователя из штаба.
— Но мне банально нечего ему рассказать, — удивляется Ибо.
— Такова официальная процедура, — разводит руками Цзу И.
— Ладно, а что с моим телефоном?
— Ему тоже досталось, Юнь Сян отремонтировал, занесёт. Мы забыли сегодня, прости, — неловко улыбается Сяо Цин.
— Зато я захватил книгу с твоего рабочего стола, — Го Хао вытаскивает из рюкзака небольшой томик.
Пабло Неруда, «Сто сонетов о любви».
— Я это читаю?.. — растерянно уточняет Ибо, разглядывая книжку во все глаза. Чилийский поэт? Серьёзно? С каких пор?
— Я видела тебя с ней на обеде, — кивает Сяо Цин.
— Вот как. Спасибо, что занесли, — запоздало благодарит Ибо. Он читает разное, стихи в том числе. Но не иностранные. И сейчас даже не может вспомнить, где он эту книгу взял.
Ребята ещё недолго у него сидят — через полчаса им поступает срочный вызов, и их всех как ветром сдувает. Ибо вновь остаётся один, правда, в этот раз время пролетает быстрее. Утомлённый долгой беседой, он засыпает, не успев толком изучить любопытную книжку. А просыпается тогда, когда темнота за окном уже заключила город в крепкие объятия. Сяо Чжань вновь сидит у его койки, только теперь задумчиво листает томик со стихами.
— Чжань-гэ! — Ибо подскакивает так резко, что бок простреливает болью. Видимо, действие обезболивающего закончилось.
— Аккуратнее! — Сяо Чжань обеспокоенно бросается к нему, чтобы помочь улечься удобнее, и смотрит таким взглядом, словно ему больно тоже. Ибо верит. — Почему ты совсем себя не бережёшь, Ван Ибо?
— Прости, очень тебе обрадовался, — легко признаётся Ибо. И не лукавит: он отмечает это уже какой раз за прошедшие сутки: стоит Сяо Чжаню появиться в поле зрения, как сердце Ибо заливается самой красивой песнью. — Много пациентов сегодня? Ты зашёл только утром.
— Не только, — не соглашается Сяо Чжань. И так тепло улыбается глазами, что Ибо тоже не может не улыбнуться в ответ. Боги, оно всегда так? — Я заглядывал, когда ты спал. Ещё когда твои коллеги пришли, но не стал беспокоить. Они рассказали что-то новое?
— Нет. Говорят, следователь придёт вопросы задавать, чтобы пролить свет на случившееся. Но ничего полезного я всё равно не смогу сообщить, — недовольно пыхтит Ибо.
— Книгу тоже они принесли? — спрашивает Сяо Чжань.
— Да, и это странно. Не помню, как и почему она ко мне попала.
— Мы с тобой видели стихотворение этого поэта на стене с граффити.
— Какое из?
— Одиннадцатый сонет.
— Ладно, мне это ни о чём не говорит, — смеётся Ибо. — Но, видимо, Неруда меня заинтересовал, раз я купил эту книгу. Почитаешь мне?
— Только если ты поужинаешь, — выдвигает условие Сяо Чжань, указывая кивком головы на контейнер. — А потом примешь обезболивающее.
— О. Я не поел, потому что заснул, — Ибо не знает, зачем начинает оправдываться.
— Верю, но если ты хочешь, чтобы я тебе почитал, надо поесть.
— Ещё я хочу то, о чём мы говорили утром.
— Я уже обсудил это с доктором Мао, он только «за», ненавидит перевязки, — говорит Сяо Чжань тихо, закрывшись книгой. Его пальцы нервно сжимают томик.
Ибо, глупо улыбаясь и не в силах сдержаться, тянется вперёд и невесомо гладит их своими. Ему так хочется поцеловать. Он совершенно не понимает, почему так, но абсолютно не сопротивляется этим чувствам — они до того естественны и сильны, что начинает казаться, будто они — его неотъемлемая часть. Будто тварь лишь повредила разум, забрав воспоминания, но до сердца, в котором Ибо спрятал Сяо Чжаня, её щупальца не добрались.
— Ты самый лучший, Чжань-гэ, — говорит Ибо и удивляется тому, сколько в его голосе мягкости.
— Ешь давай.
Ибо послушно съедает всё, что Сяо Чжань заботливо ему приготовил, пока тот рассказывает про Неруду и его творчество. А потом позволяет медсестре Юй вколоть ему обезболивающее.
Засыпает он отвратительно счастливый: слушая, как Сяо Чжань выразительно и с чувством читает ему стихи о любви, и ощущая ласковые пальцы в своих волосах.
***
Следующие несколько дней внезапно проходят в лихорадке. Ибо понятия не имеет, на что именно так реагирует его организм, доктор Мао вроде бы пытается что-то объяснить ему, когда Ибо смотрит на него ошалевшими от нестерпимого жара глазами, но Ибо практически ничего из его речи не улавливает — только обрывки слов, которые не собираются во что-то связное. Его трясёт и скручивает от боли. Кажется, ни на его заднице, ни на руках не остаётся живого места от бесконечных уколов и капельниц, благодаря которым он впадает в спасительное забытьё.
Ибо действительно наивно полагал, что после пробуждения его будут беспокоить лишь швы, но он недооценил и хуапигуев, и себя самого. В конце концов ещё никогда он не становился их жертвой, раньше удавалось уничтожить их до того, как они ощущали чужое присутствие. Тем, что бывает, если попадаешь в их лапы, Ибо попросту не интересовался.
Так что всё это становится большим неприятным сюрпризом.
К вечеру жар иногда отступает, но боль никуда не девается — рвёт его на части, и Ибо кажется, что это вернулись хуапигуи отрывать его плоть и обгладывать кости. Из этого бреда и агонии его порой вытаскивают тёплые руки, прижимающие к себе крепко и в то же время бережно, словно боясь навредить ещё больше, но не в состоянии остаться в стороне. Ибо кажется, что он даже слышит лихорадочный, сбивчивый шёпот, из которого, увы, не разбирает ни слова. Но тянется к нему всем собой, точно на спасительный свет маяка. Боль никуда не уходит, и всё же Ибо чувствует себя в безопасности.
Всё заканчивается так же неожиданно, как и началось: Ибо просто просыпается, а удушающего жара нет. Внутри всё лишь ноет, и это поистине благословение. За окном раннее утро, птицы привычно сидят на верхушках деревьев, нахохлившись и подрёмывая.
В палате сладко пахнет цветами. Ибо удивлённо переворачивается на другой бок и замечает букет ярко-розовых пионов на тумбочке и Сяо Чжаня. Он занял совсем крошечное пространство на койке Ибо — навалился грудью, подложив руки под голову. Наверное, это очень неудобно. Но Сяо Чжань дышит тихо и размеренно — спит.
Ибо изо всех сил пытается быть тихим и осторожным, когда, не справившись с соблазном, протягивает руку, подрагивающую от слабости во всём теле, и касается волос Сяо Чжаня. Вроде легко, невесомо, точно крылья бабочки, но Сяо Чжань спит так чутко, что просыпается сразу же. Поднимает голову и торопливо промаргивается, словно не веря тому, что видит. Глаза у него болезненно красные, как будто он не спит сутками напролёт. Или спит, но мало и очень плохо. Ибо не дурак, понимает, что из-за него.
— Бо-ди, — выдыхает Сяо Чжань с таким облегчением, как будто с его плеч только что сняли огромный камень. — Ты снова со мной?
От этого вопроса почему-то противно печёт глаза и щиплет в носу.
— А ты думал, всё, избавился от меня? — Ибо пытается пошутить, но шутка Сяо Чжаню явно не нравится.
— Мне было очень страшно, Ибо, — говорит он строго, но голос его подводит и срывается. Сяо Чжань хватается за ладонь Ибо и подносит к губам. Целует пронзительно нежно. Сердце снова точно в кипятке.
— Что это вообще было? — Ибо насилу сглатывает ком в горле.
— Реакция на магическое зелье. Оно должно было вывести все вещества, которые хуапигуи оставили внутри тебя.
— Не подошло мне?
— Побочка, — слабо улыбается Сяо Чжань.
— Да уж.
Сяо Чжань молчит несколько мгновений — просто смотрит на Ибо, точно гладит взглядом. Таким драгоценным, что Ибо теряется. Сяо Чжань целует ребро его ладони. Ибо хочет притянуть его ближе и обнять, но тело пока вялое и непослушное.
— Пройдёт, — говорит Сяо Чжань, когда Ибо на это жалуется. — Теперь вообще должно быть легче.
— Хорошо, — улыбается Ибо, а потом кивает на пионы в вазе, пахнущие головокружительно сладко. Очень хочется ткнуться носом в нежные бутоны. — Это мне, да? У меня появился тайный поклонник?
— Скорее не очень-то тайный и ужасно глупый.
— Почему? — не понимает Ибо.
— Не уверен, что мы должны говорить об этом сейчас, когда ты едва пришёл в себя.
— А когда ещё, если не сейчас? По-моему, у нас обоих душа нараспашку. Замечательный ведь момент.
Сяо Чжань едва заметно пожимает плечами. Кажется, ему становится неловко от того, что он действительно так открыт и уязвим, но руку Ибо он не выпускает. Держит очень крепко. Ибо гладит большим пальцем его ладонь и улыбается:
— Хочешь, я начну первый?
— Боги, Ибо, — Сяо Чжань закатывает глаза, и Ибо нравится в нём даже это. Вернее, особенно это.
— Нет, правда, Чжань-гэ, — продолжает Ибо спокойно, — раз уж мы заговорили о глупости. Только честно: я что, серьёзно не пытался с тобой заигрывать и не говорил тебе при каждом удобном случае, что ты умопомрачительно красивый?
— Вербально — нет, — кончики его ушей окрашиваются алым.
— А невербально? — Ибо заинтересованно склоняет голову к плечу. Он мучается этим вопросом с момента первого пробуждения: как можно было согласиться на дружбу, когда его очевидным образом кроет далеко не по-дружески?
— Без понятия, — Сяо Чжань неопределённо ведёт плечом. — Ненавижу намёки и почти не считываю их. То есть… может, булочка и кофе от тебя каждое утро были своеобразным флиртом, но в моменте мне это ни о чём не говорило, потому что ты угощал не только меня.
— Хочешь сказать, я угощал ещё и весь медперсонал?
— Нет, иногда ты заносил завтрак дежурным врачам.
— А тебе, значит, каждое утро? — уточняет Ибо, взволнованно сжимая руку Сяо Чжаня.
— Ну да.
— Да, Чжань-гэ, ты и правда не считываешь намёки. А я почему-то не выражал свою симпатию прямо. Знать бы ещё, почему. Боялся отказа?
— Я не читаю мысли, Ибо.
— Это я размышляю вслух, забей. Всё равно без украденных воспоминаний полную картину с моей стороны не воссоздать. Лучше скажи, что насчёт тебя?
— В каком смысле?
— Я тебе нравился? Ну, до всего этого кошмара.
Сяо Чжань молчит несколько секунд, но не потому, что думает над вопросом или слова выбирает. А потому, что ему всё ещё неловко. Ибо замирает и почти не дышит. Кажется, он знает, что Сяо Чжань ему скажет, и от этого внутри поднимается волна жара.
— Да, — говорит в итоге Сяо Чжань. — Очень нравился, Ибо. Просто я трусил признаться себе в этом. А когда тебя доставили в таком состоянии, чуть с ума не сошёл. Прозвучит пафосно, но я правда не представлял, как буду жить дальше, если вдруг произойдёт страшное. И мне было очень стыдно всю ту неделю за то, что для того, чтобы назвать вещи своими именами, мне понадобилось едва не потерять тебя. Я думал: как только ты придёшь в себя, я всё тебе скажу. Всё-всё, ничего не буду скрывать, ничего не буду бояться. А потом оказалось, что ты меня даже не помнишь, и всё это как будто разом потеряло смысл, — выдыхает Сяо Чжань потерянно, и Ибо ласково сжимает его пальцы в своих. — И тут ещё ты вдруг начал флиртовать — смело и беззастенчиво. Часть меня понятия не имела, что с этим делать, а другая — хотела, чтобы ты не останавливался. Я думал, что это не слишком честно по отношению к прошлому тебе, хотел, что ли, расставить всё по полочкам. И тут эта побочка, ты снова в ужасном состоянии, я снова не могу помочь. Клянусь, Ибо, я не готов проходить через этот диюй дважды. Я усвоил урок — о чувствах нельзя молчать, иначе в какой-то момент окажется, что признаваться в них некому.
— Но я же жив, — напоминает Ибо, игнорируя тупую боль в сердце. И гладит-гладит-гладит руки Сяо Чжаня.
— Знаю. Прости мне эти мысли, они отравляли меня слишком долго.
— Всё хорошо, — шепчет Ибо, тянет ладони Сяо Чжаня к своему лицу и ластится по-кошачьи. — А почему трусил, Чжань-гэ? — спрашивает тихо.
— Боялся, наверное, что испорчу нашу дружбу. А нам с тобой было легко, комфортно и уютно друг с другом. Мне не хотелось этого лишаться, — фыркает Сяо Чжань.
— А того, что дружбы станет мало, ты не боялся?
— Говорю же: я не тайный и глупый поклонник.
— Ты самый лучший, — не соглашается Ибо и до того, как Сяо Чжань успевает возразить, добавляет: — Знаешь, может, и хорошо, что так случилось, Чжань-гэ, — говорит Ибо, подняв свою забинтованную руку. — Ты понял, что я тебе не просто друг. А я не помню ни одной причины, которая останавливала меня от того, чтобы безбожно с тобой флиртовать. Никакого мусора в голове, разве это не прекрасно?
— И ещё до кучи не помнишь ничего из того, что мы пережили вместе. Не то чтобы там что-то грандиозное, но… — Сяо Чжань печально замолкает.
— Но я вспомню. А если нет, то ты сам мне расскажешь, куда мы ходили вместе, чем занимались, над чем ржали как сумасшедшие, что нравилось нам обоим или не нравилось. Идёт? — улыбается Ибо.
— Идёт.
Сяо Чжань наконец ему улыбается — открыто и чуть смущённо. И Ибо думает, что сделает всё, что в его силах, чтобы выздороветь как можно скорее и никогда больше не подвергать себя такой опасности. В конце концов ему есть что терять.
***
Днём доктор Мао сообщает Ибо, что следователь из штаба жаждет встречи, но он, как его лечащий врач, велел приходить тогда, когда Ибо будет в состоянии хотя бы сидеть. Ибо на самом деле очень этому рад. Он не уверен, что у него достаточно ресурса на разговоры с кем-то, кроме медперсонала и Сяо Чжаня. Тот, кстати, стабильно носит Ибо еду и тщательно следит за тем, как Ибо выполняет рекомендации доктора Мао. Ибо не пытается ни от чего отлынивать и послушен как никогда. Тем более что каждый вечер Сяо Чжань проводит в его палате — рассказывает всякое, флиртует в ответ, делает перевязку, когда требуется, смотрит с ним кино на принесённом из дома ноуте и позволяет Ибо просовывать руки ему под футболку. Ничего такого Ибо не делает, просто греется и гладит.
Следователь приходит через несколько дней, когда Ибо больше не ощущает ужасной слабости в теле и вполне в состоянии сидеть и разговаривать. Он приводит с собой и Юнь Сяна, коллегу Ибо, — пока тот ждёт за дверью палаты, Ибо прилежно отвечает на каждый вопрос. Прилежно и скупо, потому что по-прежнему помнит не так чтобы много. Следователь Ли сразу обозначает, что это формальная процедура, в штабе охотников уже единогласно выдвинули одну-единственную теорию.
— Мы все полагаем, что мо вёл вас к хуапигуям целенаправленно, охотник Ван.
— Почему? — удивляется Ибо.
— Вы долго шли по его следу, не давая ему закрепиться на одном месте и красть сны, сколько влезет. Мо — мерзейшие, мстительные существа. Ваш противник знал, что пока вы обвешаны кучей защищающих от мелкой нечисти талисманов, он у вас ничего украсть не сможет. Надо было вывести вас из строя. А поскольку он сам не в состоянии причинить вам физический вред, пришлось хитрить. Хуапигуи были бы только рады разорвать вас в клочья, нечасто охотник становится их добычей.
— Не думал, что мо настолько разумны. Это же твари низшего ранга.
— Как показывает практика, не стоит их недооценивать. И верить в то, что они крадут только сны. Нам пришлось поднять архивы, чтобы найти давние похожие случаи и заодно объяснение вашей амнезии. Мо вытянул из вашей памяти того, кто дорог вам больше всего на свете. И поверьте мне на слово, хорошо, что вы не помните, как это было. Это во сто крат больнее, чем похищение снов.
Стоп.
— Что? — в горле вдруг пересыхает.
— Да ладно, охотник Ван, — снисходительно смеётся следователь Ли, — ваши коллеги утверждают, что по вам всегда было видно, что вы в докторе Сяо по уши. Никто не удивлён, что мо забрал из ваших воспоминаний именно его. Загадка, конечно, как теперь всё вернуть, в лаборатории ломают голову, какое зелье может помочь. Такие случаи были редкостью настолько, что зелья готового нет. И неясно, есть ли вообще его рецепт. Но вы не отчаивайтесь, наверняка что-то придумают.
Следователь Ли ободряюще похлопывает его по плечу, желает скорейшего выздоровления и уходит, пропуская теперь Юнь Сяна.
— Починили, как смогли, надеюсь, все твои мемы выжили, — смеётся он, протягивая Ибо мобильник. — Тебе уже лучше?
— Да, спасибо. Но выпишут нескоро, да и на задания так сразу нельзя будет, — вздыхает Ибо, вспоминая утренние слова доктора Мао.
Сяо Чжаня сегодня нет, у него выходной. Что не помешало ему позаботиться о том, чем Ибо будет питаться весь день, — медбрат Ван занёс присланные курьером контейнеры с едой и записку:
«Обязательно всё съешь и слушайся доктора Мао. Я буду только завтра, прости, дома накопилось всяких разных дел. Юнь Сян должен сегодня зайти с твоим телефоном, ноутбуком и учебниками по японскому. Теперь у тебя наконец есть время сделать всю домашку :D Напиши, если тебе нужно что-то ещё.
♡»
Ибо пол-утра не мог оставить несчастный клочок бумаги в покое и поглаживал махонькое сердечко.
— Ноутбук и книги доктор Сяо попросил занести, — Юнь Сян кивает на пакет. — Я хотел тебе новый набор лего купить, но маленькие неинтересные, а большие здесь никуда не пристроишь особо. Сорри.
— Ничего. Лучше расскажи, как твой отпуск прошёл, ты же улетел в Таиланд перед тем, как я в больницу попал.
Юнь Сяна не нужно просить дважды: он в красках описывает, какой у него был замечательный отпуск, и рекомендует Ибо тоже съездить после выписки. Ибо, несмотря на то, что сам задал вопрос, слушает вполуха. Мыслями он всё ещё в том моменте, когда следователь Ли объясняет ему, почему тварь забрала из его памяти только Сяо Чжаня. Прокручивает в голове всё сказанное, а сердце, снова будто кипятком облитое, рвётся наружу.
Когда Юнь Сян уходит, Ибо пытается разблокировать телефон и с ужасом осознаёт, что не помнит свой пароль. Перебирает несколько вариантов, пока мобильный не предупреждает, что следующая попытка — последняя, прежде чем он заблокируется на полчаса без возможности ввести код. Когда он жалуется на это заглянувшей к нему в палату Синь Линь, та фыркает:
— Попробуй день рождения Чжань-Чжаня.
— Ещё бы я помнил, когда он, — бубнит Ибо.
— Пятого октября, — милосердно сообщает Синь Линь.
Ибо вводит пароль: 1005. Блокировка снимается тут же. Синь Линь довольно хихикает, а Ибо думает, что это какой-то пиздец.
Он залезает в галерею и обнаруживает не только впечатляющую коллекцию мемов, но и не менее впечатляющую коллекцию фотографий Сяо Чжаня. Он почему-то не сомневается, что все они сделаны им. На каких-то Сяо Чжань улыбается ему так мягко, что в груди сладко ноет, на каких-то явно чем-то возмущён и смешно скалит зубы, замахиваясь кулаком, а на каких-то даже не смотрит в камеру, а занят чем-то своим — чаще всего тискает чудесную коротколапую кошечку. Но на каждой фотографии он так красив, что перехватывает дыхание.
В галерее и видео прилично. Вот Ибо зачем-то снимает стройные волосатые ноги Сяо Чжаня, громко ими восхищаясь, вот он подносит камеру ближе к его лицу, не переставая хвалить идеальную кожу, вот он запечатляет, как Сяо Чжань читает стихи с разрисованной граффити стены — одиннадцатый сонет о любви Пабло Неруды, переведённый на английский, вот он снимает, как Сяо Чжань учится стрелять из лука или примеряет ханьфу для скромной Хэллоуинской вечеринки в кругу своих.
Картинка-таки складывается, но не даёт ответа на вопрос, почему Ибо не признался в своих чувствах, если был так влюблён. Чего он боялся? Невзаимности? Того, что у них не получится даже друзьями остаться, если Сяо Чжань не разделит его чувств? Ибо понятия не имеет, но упорно листает их переписку (контакт Сяо Чжаня записан аж с тремя сердечками!), как будто она что-то прояснит. Проясняет только одно: они очень много времени проводили вместе — почти все свободные вечера. И Ибо правда таскался в больницу по поводу и без, постоянно предупреждая Сяо Чжаня, что зайдёт.
— Пойдём на свежий воздух, погуляем немного, на улице хорошо! — Синь Линь вырывает его из раздумий. Оказывается, пока он читал вичат, она успела прикатить кресло-каталку. Ибо кривится, но с её помощью послушно одевается и пересаживается, в который раз восхищаясь тем, сколько силы в руках хрупкой на первый взгляд Синь Линь.
На улице и правда хорошо: чуть зябко, идёт снег — медленно, словно исполняя в воздухе только ему известный ленивый танец. Прогулка выдаётся молчаливая. Синь Линь замечает, что Ибо глубоко погружен в собственные мысли, и почти не трогает его. И это к лучшему — в умиротворяющей тишине Ибо удаётся прийти к выводу, что это совершенно неважно: почему именно он не признался Сяо Чжаню в любви. Ответ на этот вопрос ему могут дать лишь украденные воспоминания, а к ним дороги пока нет. Да и глобально это знание ничего не изменит. Всё равно в настоящем он не собирается быть Сяо Чжаню другом.
— Синь Линь, — заговаривает он только тогда, когда они возвращаются обратно, — кто-нибудь в больнице знает, почему я только Чжань-гэ забыл?
— Все заинтересованные, — смеётся Синь Линь.
— И Чжань-гэ тоже?
— Думаю, он самый первый узнал, потому что ему эта история больше всех покоя не давала. Несколько раз в день спрашивал, не пришёл ли ответ от штаба и лаборатории.
— Вот как.
— Два влюблённых идиота, — ласково хмыкает Синь Линь, прежде чем оставляет его одного.
Ибо держится до самого вечера — пытается делать домашку, которую на курсах наверняка давно уже разобрали и обсудили, ужинает, считает птиц в окне, потом включает рандомный сериал, но, не в силах на нём сфокусироваться, хватается-таки за телефон и набирает Сяо Чжаня.
— Привет, — мягко здоровается Сяо Чжань спустя пять слишком долгих гудков.
— Ты уже знаешь, да? — Ибо ведёт от нежности в его голосе и от того, что он слышит: Сяо Чжань улыбается.
— Что я твой самый дорогой человек? — усмехается он игриво.
— Да.
— Я чуть ли не самый первый узнал.
— И?
— И чуть не умер от остановки сердца. А ведь я ещё так молод!
— Хотел бы я видеть твоё лицо в этот момент.
— Не могу утверждать со стопроцентной уверенностью, но, скорее всего, сначала я так охренел, что ни слова не мог сказать, а потом улыбался как дурак. Весь день, Ибо. Пока мыл полы, ходил в продуктовый, закидывал стирку и занимался глажкой. Я серьёзно!
— Я соскучился, — слова вылетают раньше, чем Ибо успевает это осознать.
— Я тоже, — признаётся Сяо Чжань. — Очень. Надеялся, что смогу заехать к тебе вечером, но сначала разбирался с делами по дому, а потом родители заглянули. Ушли только десять минут назад.
— Ничего, увидимся завтра, — говорит Ибо, хотя всё внутри протестует. Хочется сегодня. Вот прямо сейчас. Увидеть Сяо Чжаня и его мягкую улыбку, взять его руки в свои и поцеловать каждый палец и центр ладони, прижаться к ним щекой. И выпросить ласку. Но Ибо не настолько эгоистичен, он представляет, как Сяо Чжань, должно быть, измотался за день. Домашние дела утомляют не меньше, чем работа. Поэтому говорит о другом — рассказывает о своём дне и о том, что, оказывается, хранит его телефон.
Сяо Чжань посмеивается и слушает его до тех пор, пока Орешек, его кошка, не переворачивает что-то в комнате и ему не приходится торопливо отключиться.
Ибо давит в себе ужасное чувство тоски по нему и ложится. Может быть, Сяо Чжань не перезвонит — уже довольно поздно. И надо бы довольствоваться уже случившимся разговором, но, кажется, после совершённых за день открытий и трогательной нежности в голосе Сяо Чжаня Ибо тянет к нему ещё сильнее. Если бы он мог, наверное, сбежал бы — выудил бы адрес из переписки и поехал к Сяо Чжаню.
Но тот приезжает сам. Вдруг берёт и заявляется на порог его палаты к одиннадцати вечера. Раскрасневшийся, запыхавшийся и улыбающийся светло и ярко.
— Чжань-гэ, — поражённо шепчет Ибо, приподнимаясь на локтях. Он почти уснул, тоже утомлённый насыщенным днём.
— Прости, я не мог сидеть дома. У меня чуть сердце не разорвалось, когда ты сказал, что скучал, — оправдывается Сяо Чжань таким тоном, словно Ибо вообще может быть против такого поворота.
— Вот ты даёшь, — Ибо просыпается окончательно, сбрасывая с себя сонное оцепенение. И смотрит теперь на Сяо Чжаня с неподдельным восхищением.
— Ещё скажи, сам бы так не сделал.
— Сделал бы, — самодовольно ухмыляется Ибо. — Когда ты отключился, я лежал, глубокомысленно смотрел в потолок и бесился из-за того, что не смогу из-за своей ноги самостоятельно встать с кровати.
— Ты что же, планировал побег, охотник Ван? — Сяо Чжань смеётся, подходя ближе. — Не долечившись?
— Представляете, доктор Сяо. Вот до чего доводит ваше отсутствие.
Сяо Чжань прыскает в кулак и садится-таки на край койки.
— И меня кое-что беспокоит, доктор Сяо.
— Я вас внимательно слушаю, охотник Ван, — Сяо Чжань пытается держаться серьёзно, но у него очаровательно подрагивают губы в преддверии улыбки.
— У меня болит сердце, доктор Сяо. Сгорает от тоски. И, кажется, от голода. По вам.
— Думаю, я могу вам помочь, охотник Ван, — невозмутимо кивает Сяо Чжань. Но ничего не может поделать с тем, как в его глазах зрачок поглощает карюю радужку.
Ибо не шевелится. Наблюдает за тем, как Сяо Чжань, не отрывая от него взгляда, наклоняется вперёд и касается губами груди. Поцелуй, невесомый, лёгкий, как пёрышко, обжигает сквозь тонкую ткань футболки. Ибо едва не задыхается. Он хочет пошутить про то, что у него болит всё, но рот — особенно сильно, не мог бы доктор Сяо уделить внимание и ему, однако не может издать ни звука, потому что Сяо Чжань медленно, не отрывая губ от его тела, касаясь ими беззащитных ключиц и кадыка, добирается до его рта, приоткрытого жаждуще и умоляюще.
И целует. Так жадно, будто хотел этого всегда. Требовательно скользит языком между губ Ибо, вылизывает его рот как в последний раз. Ибо от этого напора поначалу теряется, его словно сбивает беспощадной морской волной. И он цепляется за Сяо Чжаня точно утопающий. Хочет ещё — и как можно больше. Целует в ответ, касается языком языка. От того, как Сяо Чжань забирается ему под футболку горячими ладонями и задевает раны, его подбрасывает на месте как от удара током, а с губ срывается болезненный стон. Но он не отрывается от его рта, наоборот, припадает к нему, обезумев от восторга. Это Сяо Чжань отстраняется, опомнившись.
— Прости-прости-прости, — шепчет он виновато, не зная, куда теперь деть руки и как не сделать больно.
— Всё хорошо, Чжань-гэ, всё хорошо, — успокаивает его Ибо. — Не останавливайся, пожалуйста.
— Ибо, — тянет Сяо Чжань, сдавшись, но к губам прикасается уже мягче. Целует медленнее и аккуратнее, лаская невесомо кончиком языка. А ладони из-под футболки вытаскивает, находит руки Ибо и переплетает пальцы. Ибо нравится и так тоже, лишь бы Сяо Чжань его целовал и шептал нежности прямо в рот.
Но Сяо Чжаню всё же приходится отстраниться, осторожно прижимая Ибо к себе, когда у обоих уже немеют губы — несколько секунд они просто дышат друг другу в рот, и у Ибо в голове звенящая тишина.
— Ты же останешься? — спрашивает он, устраивая подбородок у Сяо Чжаня на плече. А тот гладит его по голове так ласково, что Ибо едва сдерживается, чтобы не замурчать по-кошачьи.
— Мгм. Если не пустишь к себе, посплю в ординаторской.
— Никакой ординаторской! — тут же возмущённо шипит Ибо. — На моей койке двоим будет тесно, но я не отпущу тебя туда, Чжань-гэ.
— Не то чтобы я прям горел желанием там спать, — фыркает Сяо Чжань.
Ибо смеётся тихо и почти обессиленно — поцелуи Сяо Чжаня бьют в голову не хуже, чем несколько бокалов хорошего вина. Ибо хочется ещё, но они долгое время не могут расцепиться: Сяо Чжань гладит Ибо между лопаток, а Ибо утыкается губами прямо под его мочкой. Вбирает в себя запах Сяо Чжаня — свежесть ночной прохладной улицы и едва различимые нотки сандала.
Он глупо улыбается и щекотно водит носом по коже. Сяо Чжань ёжится, втягивая голову в плечи, и смеётся. А Ибо отстраняется и заворожённо ловит губами и этот смех, и довольную улыбку, и ласковое «Бо-ди». И чувствует себя ужасно влюблённым и ужасно счастливым.
***
Ибо идёт на поправку медленнее, чем хотел бы. Он правильно, сбалансированно питается, принимает всё, что назначает ему доктор Мао, и от боли почти не мучается — чуть чувствует её, тут же просит вколоть обезболивающее. Такое мощное, что порой его вырубает на час-другой. В больнице, конечно же, скучно, как бы он ни пытался себя чем-то занять. И всё же там есть Сяо Чжань.
Прекрасный Сяо Чжань, едва ли не поселившийся в больнице из-за него, дежурящий больше, чем кто бы то ни было из персонала, таскающий ему цветы, сладкое и новые томики стихов Пабло Неруды, читающий ему одиннадцатый сонет так, что Ибо каждый раз приходится напоминать себе, что они в больнице и Сяо Чжаня за секс на рабочем месте никто не похвалит, помогающий ему подняться и начать делать первые шаги, когда рана на бедре медленно, но верно перестаёт его беспокоить, рассказывающий ему историю каждой фотографии и каждого видео с ним в главной роли в телефоне Ибо, делающий ему перевязку и ласково целующий сквозь бинты каждое израненное место, радующийся как ребёнок больничной романтике, которую Ибо устраивает, подключив к этому медсестёр, заглядывающий к нему в течение дня чаще, чем доктор Мао, ревностно следящий за тем, чтобы Ибо выполнял все назначения, помогающий ему вымыть голову или принять душ, охраняющий его сон каждую ночь.
И устающий так сильно, что у Ибо сжимается сердце.
Он не может помочь Сяо Чжаню с пациентами или даже уговорить его уходить домой вовремя и ночевать там. Поэтому проявляет заботу иначе: едва у него получается самому встать на ноги и передвигаться по больнице, как он караулит Сяо Чжаня ближе к обеду и утаскивает в столовую.
— Эй, знаешь, сколько пациентов меня ещё ждёт? — возмущается поначалу Сяо Чжань.
— Никто из них не умирает. Иди и поешь, — Ибо непреклонен и думает уже было опуститься до детских манипуляций в духе «иначе я не буду с тобой разговаривать», но, видимо, есть что-то в его взгляде такое, что Сяо Чжань послушно идёт обедать.
На ужин Ибо забирает его к себе в палату и отдаёт ему половину порции с таким грозным видом, что Сяо Чжань даже не пытается возражать — как правило, к вечеру он совершенно обессилевший и покладистый.
Ещё у Сяо Чжаня просто туча всякой скучной электронной и бумажной работы, и вместо того, чтобы прохлаждаться в компании сериала, Ибо теперь заявляется в его кабинет и помогает по мелочи: это выбросить, на то поставить печать, что-то собрать в папочку и отправить в архив. Вместе дело идёт быстрее и веселее, пусть Сяо Чжань по привычке и ворчит, что Ибо нужно отдыхать. Но в Ибо достаточно и сил, и упрямства для того, чтобы стоять на своём.
Ибо возвращает старую традицию — находит контакты кофейни, в которую бегал раньше каждое утро, и заказывает булочки и кофе.
— Охотник Ван! — радуется ему девочка-бариста, наизусть знающая, что он обычно берёт. — Рада вас слышать. Вам как обычно? На капучино для господина Сяо Чжаня сделать сердечко?
Так он узнаёт, что, кажется, всё-таки флиртовал. Через рисунок на кофе, крышку с которого Сяо Чжань никогда не снимал.
— Не могу поверить, — очень долго, почти до слёз хохочет Сяо Чжань, когда Ибо ему об этом рассказывает, и они оба пялятся на сердечко с точкой на кофейной пенке. Сяо Чжань — не в силах перестать смеяться, Ибо — недовольно, но губы вот-вот разъедутся в улыбке. — А точка — это что вообще такое?
— Родинка твоя, — цокает языком Ибо.
— Какая из?
— Вот эта, — Ибо наклоняется и с удовольствием лижет родинку у Сяо Чжаня под губой.
А потом на десять минут застревает в его кабинете, потому что они не могут перестать целоваться.
Словом, в больнице Ибо о Сяо Чжане заботиться тяжелее, но он очень старается. И тешит себя мыслью, что как только его выпишут, а будет это довольно скоро, потому что все швы сняты и курс терапии почти пройден, Сяо Чжань перестанет так загибаться на работе. Долго не будет дежурить, потому что, на взгляд Ибо, перевыполнил месячный план аж в несколько раз, станет есть полноценно и не на ходу (Ибо возьмёт готовку на себя), будет спать по восемь часов, а не по четыре. В общем, перестанет корчить из себя чёртова робота.
И рвать Ибо сердце всем этим — тоже.
В одну из последних ночей в больнице поток пациентов оказывается просто страшный — прибывает очень много жертв цзянши, приходится вызванивать даже докторов, которые сегодня не работают. Ибо совершенно ничем не может помочь: он умеет только убивать цзянши, а не помогать в восстановлении утраченной ци. Его помощь не требуется и в приёме пациентов и распределении их по палатам. Поэтому он безвольно болтается в пустой части больницы и возвращается тогда, когда всё заканчивается.
В коридорах очень тихо, медсёстры и медбратья устало пьют чай в ординаторской. Сяо Чжаня Ибо находит в кабинете, где он сверяется со списком пациентов, которых нужно обойти, прежде чем наконец лечь спать. Ибо обнимает его со спины, утыкаясь губами в позвонки на шее. Сяо Чжань разом обмякает в его руках.
— Я больше не могу, — жалуется он, но Ибо знает — не успокоится, пока не убедится, что у всех всё хорошо.
— Клянусь, я выторгую у твоего начальства отпуск в две недели минимум.
— Ибо, это так не работает, — мягко замечает Сяо Чжань.
— Пожалуюсь в штаб, больница прикреплена к нему. Там точно что-нибудь предпримут.
— И так тоже.
— А вот и проверим.
Сяо Чжань только фыркает, но больше не спорит. Он идёт на вечерний быстрый обход, и Ибо увязывается следом. Не может не. Приходится, правда, отпустить Сяо Чжаня и отлепить свои губы от его шеи, ну да ладно: всё равно сейчас утащит его к себе и будет обнимать до тех пор, пока Сяо Чжань не уснёт.
Сяо Чжань заканчивает меньше, чем за десять минут, и послушно идёт за Ибо в его палату, где наконец сбрасывает с себя халат и забирается в постель.
— Чжань-гэ, есть не хочешь? — спрашивает Ибо, укладываясь в этот раз большой ложкой.
— Нет. Хочу спать. И чтобы ты целовал меня в волосы, — почти капризно говорит Сяо Чжань, удобно устраиваясь в объятиях Ибо.
Ибо умудряется просунуть руки ему под футболку и ласково погладить. Сначала он осыпает мягкими поцелуями лицо Сяо Чжаня, а потом, как он и просил, прижимается губами к волосам.
— Ты настоящий герой, Чжань-гэ. Пациентов сегодня было свыше ста, — говорит он тихо.
Сяо Чжань долго ничего не отвечает и дышит так размеренно, что Ибо на мгновение думает, будто он уснул.
— Послезавтра ведь твоё зелье привезут? — вдруг спрашивает он.
— Кажется, да.
Ибо, признаться, практически не думает ни о зелье, ни об утерянных воспоминаниях. Да, жалко немного, и в памяти всё ещё зияют пустоты, но это уже не так страшно — Сяо Чжань медленно, но верно заполнил их все. К тому же из лаборатории постоянно передают, что не уверены в том, что зелье вернёт похищенное.
— Волнуешься?
— Нет, — отвечает Ибо, не раздумывая, и спрашивает в ответ: — А ты?
— Немного. Хочу, чтобы ты вспомнил.
— Если этого не случится, между нами всё останется по-прежнему, ты же знаешь?
— Знаю.
— Вот и хорошо. Когда меня там выписывают? Доктор Мао не говорил?
— М-м-м, вроде тоже послезавтра… Зависит от твоих анализов.
— Скорее бы, — мечтательно тянет Ибо. — Сходим на нормальное свидание. На сотню свиданий.
— И займёмся любовью наконец, — вставляет Сяо Чжань. — Сил моих больше нет.
Ибо смеётся так громко, что Сяо Чжаню приходится зажимать ему рот рукой, иначе перебудит всю больницу. Успокоившись, Ибо коротко лижет его пальцы, дрогнувшие так сладко, что у него в паху тяжелеет. Но он берёт себя в руки и подтверждает:
— И займёмся любовью.