Work Text:
Селине всегда говорили об опасности погружения. Не физического погружения в воду (хотя ощущения были похожими, как она выяснила потом), а погружения в себя, в свой разум и разум множества других. Погружение было тем, что обучавшие её ведьмаки произносили с благоговением и страхом.
Она слушала истории о безумии, о идиотах, что погружались без подготовки, с самого момента появления в ковене. Старшие сестры заплетали её блестящие русые волосы и пели. Пели баллады о тех, кто говорил с небом, надеясь услышать ответ, пели частушки о потерянных, что говорили сами с собой и смеялись с шуток, которые никто не понимал. Старшие сестры говорили, что мало кто хочет погрузится по собственной воле. Старшие сестры боялись, но трепетали.
Селина не боялась. Селине было интересно. Поэтому она обращалась в небо, когда никто не слышал. Она говорила в тьму, когда никто не видел.
Она говорила с Судьбой. Она называла Её имя, не боясь его веса.
И однажды, Селина проснулась, задыхаясь. В её голове будто звучали бьющиеся друг о друга тарелки, морская буря и песчаные ураганы.
Однажды Селина проснулась, бегая глазами по комнате и стараясь не разбудить старших. Ей казалось за ней наблюдают отовсюду: из-под шкафов и дверных косяков, из-за стекла окон, из собственного отражения в зеркале напротив кровати. Половицы скрипели от ветра, но ей казалось, что она начинает их понимать, будто скрип был не скрипом, а каким-то родным ей языком, который она почему-то забыла.
Однажды Селина проснулась в свои 16 из-за голоса, что отвечал на её последний зов в небо, на её последние догадки в тьму. Селина услышала голос, чью тональность и тембр не могла вспомнить долгие годы вперёд. Селина услышала голос, который звучал отовсюду и из ниоткуда.
Однажды Селина проснулась в ужасе от давящего на грудину ощущения наблюдения и слежки. И больше никогда не засыпала без него.
Её старшие глядели косо на её рассказ о голосе во сне. Её наставница смотрела на неё сверху вниз и на каждый шёпот о сумасшествии девочки смотрела на них своими острыми глазами цвета расплавленного золота.
Её старшие начали учится закрывать свой разум. Немногих из них готовили нырять, говоря, что они молоды. Её наставница положила ей руку на плечо и смотрела прямо на неё, говоря, что погружение сожрёт её плоть и выплюнет кости. Её наставница не смотрела на неё, но Селина знала, что слова: «Погружение — это опасная вещь, как нырять в лунку, выбитую в заледенелом озере. Вы можете не выбраться.» обращены к ней.
Но Селина никогда не боялась нырять. Даже в заледенелую реку в середине зимы. Поэтому она нырнула. Она нырнула за шёпотом оконных ставней и хруста сломанных в кустах веток. Она нырнула за ответами.
Селине было 20, и она, на пятнадцатый раз повторения фразы из украденной у старшей ведьмы книги шёпотом в своей кровати, нырнула.
Её было 20. Она была молода и первый раз увидела то, что видеть не должна была. Будучи уже не ребенком, но ещё и недостаточно взрослой она нырнула так глубоко, что начала задыхаться. Она пришла за ответами, но на каждый вопрос получала тишину, что добавляла ей вопросов. Она закричала, но ни звука не сорвалось с её губ. Она чувствовала взгляд на коже. Она оглядывалась, как сумасшедшая, пытаясь понять, что за ней следит. Она будто была бабочкой в хрустале, ещё живая, но погибающая. Она так и не нашла ни одного лица.
Ей было 20 и в её голове поселился шум. Шум, что нарастал с каждой секундой, что она была внутри себя, внутри других. Всё слилось в одно: лица, голоса, жесты. Она дышала через раз, забывая сделать вдох. Шум затих и её поразил гул, глубокий, насыщенный. Будто эхо в пещере, когда голос искажается издали. Гул шептал голосом, что она узнавала, но не могла вспомнить, и никогда не заканчивался.
Погружение выплюнуло её жёстко и тяжело. Она очнулась на той же кровати, в той же одежде, но её окружали ведьмы и ведьмаки. Кто-то кричал, кто-то плакал. Но потом её наставница сказала:
— Она жива.
И комната погрузилась в такую же тягучую и параноидальную тишину, как там, в погружении. Кто-то всхлипнул, явно зажав руками рот. Селина поднялась на дрожащих руках и оглянула всех, с яростью вглядываясь в каждое лицо. Она помнила голос, что гудел в рассудке, она могла сказать, о чем каждый из них молился. Но она не стала.
Она рассмеялась. Звук был сломленным и перешёл в рыдание. Она вздохнула на всхлипе и зашептала яростнее, чем когда-либо. Она шептала о ощущении заточения, будто ей перекрыли кислород. Она шептала о ощущении скованности, будто её держали в бутылке. Она шептала о тишине и невозможности кричать, она шептала о вечном чувстве наблюдения. Она шептала о лице, которое так и не увидела.
Она шептала о Судьбе и предназначении, будто они были ничем, и ведьмы вздрагивали вокруг неё.
Селина подняла голову на одну из них и сказала: «У вас не цели, у нас нет предназначения. Она просто развлекается. Как ребенок с соломенными куклами. Мы можем сгореть, сгнить или утонуть. Но по факту нас просто выкинули в поле и оставили там. Ничего нет. Никогда не было.»
На неё кричали, что она сошла с ума. И она однажды перестала это отрицать. Она смеялась всё менее слезливо каждый раз. Она смеялась всё более истерически, икая от гула, что иногда мелькал в её голове. Ей казалось, что гул смеется над её безумием.
Селине было 22, и она была отлучена от ковена за безумные речи о Судьбе.
Пастор в храме, куда она пришла с грязным лицом, поношенной накидке и взъерошенными волосами, будто она только что упала с дерева (что она не подтверждает, но и не отрицает), оглянул её с ног до головы и предложил служить Богу. Людскому Божеству, который молчал на их молитвы, но они верили в него. Селина шаталась от гула в голове в храме. (Иногда молитвы там были громче и отчаянье, чем в святынях Судьбы.) Селина не согласилась. Ей хватало Её.
Пастор в храме дал ей место, и она слушала его проповеди, она пела песни, что не отдавались эхом в землю и растения, но шли из людских сердец в сердца. Она изучила все книги, выслушала многих людей. И все они, даже имея другую веру, твердили о мирской цели, о том, что предназначено каждому с рождения. Селина хотела хихикать как припадочная, но в храме было сильное эхо. И она не хотела, чтобы её выгнали ещё раз.
Селина читала и слушала откровения людей в исповедальнях и позволяла себе говорить заученные слова. Селина говорила, что человек избран судьбой, и слышала, как гул неузнаваемого голоса в её голове звучал раскатисто то ли смехом, то ли плачем. В один момент она поняла, что это была Она. Это была Судьба. И она то ли смеялась, то ли плакала над избранными ею.
Селина ходит в святыни Судьбы, когда не помогает храму. Она напевает в хоре, где каждый поёт свою песню, и эти песни уходят в землю и небо, в тьму и в воду. Она слушает существ и людей, которые говорят о Судьбе, что дала им путь, по которому им нужно идти. Селина не говорит, что гул Судьбы в её голове каждый раз неоднозначно звучит на это. Селина говорит, что Судьба их благословила.
Она иногда говорит в небо в храме, она иногда говорит в тьму в святыни. Люди в храме молятся в небо вместе с ней, но отшатываются, не слыша Бога в её речах. Люди в святыни шепчут вслед за ней в тьму, но вздрагивают, когда она называет Её имя без уважения и благоговения. Селина обращается к Судьбе, как к незнакомке в баре. Селине плевать, если её осудят. Она просто хочет поговорить.
Одна женщина в храме назвала её проклятой Дьяволом. Одна девушка у святыни назвала её благословленной Судьбой. Селина не видит в этом большой разницы.
Селине было 24, и она пришла в порт. Она назвала себя паломницей, но правда была в том, что ей было некуда идти, она просто шла. Её магия с годами становилась хаотичной и дикой, необученная конечность, которую оставили гнить.
Селина искала место для обучения. Селина шла туда, где не была долгие годы. Она шла к последней семье.
Селина пришла в дом, в котором не была много лет. Джоанн сбила её объятьями с порога, воркуя над её состоянием с нежностью, по которой Селина скучала.
Джоанн спросила, на сколько она останется. Селина сделала вид, что не услышала, и попросила рассказать о отце.
Джоанн не идиотка. Селина знала это. Но она надеялась, что её вообще не спросят.
— Тебе некуда идти, сестра? — Джоанн отпила из своей чашки, пока чашка Селины со звоном опустилась на блюдце. Селина молчала, и её сестра просто отпила ещё раз и ответила: — Я понимаю.
Джоанн было 18, так молода, но закалённая жизнью вокруг неё. Джоанн устроила Селину к местной ведьме без ковена. Паулина смотрит на неё с ног до головы и крепко хлопает по спине, что Селина делает шаг вперед. Паула направляет её, но не останавливает от ошибок. (Когда Селина приходит в саже или крови, то ведьма просто смеется над ней и помогает залечить раны. Селина благодарна.)
Селина начала снова ощущать свою магию, снова чувствовать чужую. Будто восстановление перелома, иногда болезненно и неудобно, но в итоге это всё окупалось лёгким ощущением на её руках. Наблюдать как вода, что горит, бежит по её пальцам и рукам, заставляет её дышать.
Холодный ветер бился с прибоем, колокола в храмах звенели, голоса пели в святынях. Селина сидела на мосту, свесив ноги к морю и услышала гул, что затмил всё. Она замерла.
Селине было 25, и она погрузилась снова.
Селина чувствовала под ногами землю, но опустила глаза: почвы не было. Селина чувствовала теплый ветер и слышала шелест листвы, но оглянулась вокруг: ничего нет.
Селина оглядывалась, почти истерично, но не могла двинутся с места. Селина кричала и её голос исчезал где-то там, среди шелеста листвы и шума ветра. Селина чувствовала взгляд на спине. Селина отказалась оборачиваться.
Гул шуршал над ней, он был как прибой, тяжело ударившийся об портовые строения. Гул шуршал, будто пытаясь поговорить с ней. И она начала говорить с ним, даже если не понимала ответов. Гул шуршал громче и громче, пока не перешёл в чужие голоса и Селина поняла: ей пора уходить.
Её выплюнуло там же. Но в этот раз мягче, будто её мать снова принесла её в кровать, зная, что она не спит, но решившая ей подыграть. Она оглянулась и холодный ветер снова ударил её в лицо. Камни под её бедрами морозили. Деревянные перила моста оставили ей занозу в одной руке, которую она легко вытащила, напевая под звон колоколов и пение в святынях.
Селина продолжала жить. Однажды проснувшись и осознав, что весь шум вокруг имеет свой язык, она стала его слушать. Ей не нужно было его учить, ей нужно было его понять. И она училась понимать.
Селине 27, и она уходит. Она знает, что отец скоро вернётся и видеть в доме Селину, что так похожа на мать, будет ему болезненным напоминанием.
Джоанн крепко обнимает её. Кожа её сестры сияет, перерумяненная от постоянного нахождения под солнцем. Она нервно накручивает на палец белую-белую прядь волос Селины, которая выбилась из косы её русых волос. Таких прядей становится больше с каждым погружением, с каждой магией, что была слишком мощна для её тела, но Селина научилась прятать их среди своих русых волос.
Селина улыбается сестре, как она надеется, успокаивающе.
Селина прощается с Паулой, ведьмой порта, и та не обнимает её, но крепко кладет руки на её плечи и смотрит прямо в её голубые глаза своими, такими черными, что Селина не видит зрачка на фоне глазного яблока. «У тебя, дитя, особая связь с Ней. Никогда не забывай относится к Ней с уважением.» Паулина никогда не называла Судьбу по имени, но Селина знала, что именно она и подразумевалась. Селина кивнула и Паулина сжала руки на её плечах в последней хватке и отпустила её.
Селина вышла из портового города с зельями в небьющемся стекле, пучками трав на пару месяцев, жемчугом, камнями, баночкой с местным песком, книгой рассказов от сестры и дневником, где она записывала всё, что шептал ей гул (или что она хотела спросить у него).
Селина вышла из портового города, а через года её снова поглотило. Она погрузилась быстро и резко, идя по лесу и пробираясь сквозь густые заросли кустов. Она погрузилась с криком и оказалась там с криком, упав на не-землю. Она оглянулась и наконец-то могла двигаться там, куда другие боялись идти.
А потом она услышала гул. Она услышала море и крик. Она услышала отца: «Ты не посмеешь забрать и её!» Она услышала Паулину, что молилась о быстрой смерти. Она услышала Джоанн.
Джоанн кричала. Джоанн молилась.
А потом всё стихло.
И Селина заметалась по не-земле в не-мире, крича и практически плача, но не позволяя себе сделать это здесь.
«Ты смеёшься! Ты, чёрт подери, шутишь надо мной! Я не лезла, я не возмущалась, я жила, просто жила! Они все, они все просто жили! Тебе смешно? Тебе, блять, смешно за этим наблюдать?»
И впервые гул ответил ей четко, голосом без имени, что будто звучал из глубины:
«Нет. Никогда не было смешно.»
Селина замерла, озираясь. Её грудь тяжело вздымалась с каждым вдохом, а каждый выдох приближал её к слезам. Селина смотрела в пустоту, откуда гул звучал бурей, откуда гул звучал смертью. Селина смотрела-смотрела-смотрела.
И когда по её щекам потекли молчаливые слезы пустота посмотрела в ответ. У пустоты не было лица, не было четких черт, что она бы выражала, но лицо было. Не одно, множество, они все выглядели нечётко и слишком громоздки, или слишком мелко, чтобы быть реальным лицом. Оно плыло перед её взглядом, но оно смотрело на неё.
Оно смотрело на неё. Не отрываясь. И Селина видела в этом лице отражение собственного: заплаканного и отчаянного.
Оно смотрело на неё. И Селина плакала над шумом в голове, что был криками, мольбами, стонами и шепотом. Судьба молча оплакивала шум вместе с ней.
Гул в голове всегда в конце концов звучал молитвой. Все всегда молились в конце.
Селина очнулась у дерева, тяжело опираясь на него и чувствуя уколы от шипов куста рядом, в которых запутался конец её плаща. Селина проснулась, будто от самого нежного сна, она выплыла, будто от самого мягкого прикосновения.
Селине было 30, и она разрыдалась в неизвестном лесу. Селине было 30, и она осталась одна.
Вороны каркали с верхушек деревьев, будто привлеченные её горем и отвечая на каждый её горестный скулеж карканьем. Волки и кицуне завывали где-то в глубине леса, отвечая на её скорбь.
Селине было 30, и она осознала, что никогда не сбежит от её проклятия, от её благословения. Селине было 30, и она поняла, почему гении боялись Судьбы.
Судьба была человечна, но безрадостна. Судьба была искренна, но бессильна. Судьба перестала развлекаться очень давно. Теперь Судьба всегда скорбела, слегка истерично смеясь.
Судьба давала жизнь и строила личность на испытаниях, но никогда не вмешивалась в выбор личности. Судьба была старухой, что давала расплывчатый совет. Судьба была матерью, что мягко клала руку на щеку и улыбалась с тоской глядя на дитя, что выросло без её контроля на её глазах. Судьба была девочкой, что кидала тебе в затылок шишку и смеялась, когда ты выбирал, читать ли ей лекцию или кинуть шишкой в ответ. Судьба была старцем, что улыбался и шутил о вещах, за которые короли бы его сожгли. Судьба была отцом, что учил тебя рубить дрова чтобы разжечь костер и держать лук, чтобы добыть еду или убить неугодного. Судьба была мальчишкой, что кричал странникам рассказать историю и танцевал в грязи, пока они пели скорбные баллады и застольные песни.
Судьба была ребёнком, что с великой аккуратностью сделал каждую соломенную куклу, а потом оставил её где-то в мире, иногда возвращаясь, чтобы увидеть, что с ней стало. Судьба обновляла куклам солому, залечивая, или наблюдала как солома горит.
Судьба давала людям знаки, но не все желали их видеть.
Судьба была человечна. Никто не хотел видеть в Божественном что-то порочное. Никто не хотел видеть в Судьбе человечность.
Селина начала смеяться вместе с ней ещё в ковене, куда привела её мать, но только сейчас, сквозь слезы горя и боли, она засмеялась с ней осознано. Она выбрала Судьбу своей спутницей так же, как Судьба выбрала её в 20, позволив ей выжить после неразумного погружения. Селина заговорила с тенями в 16, но сейчас они были готовы ей отвечать.
Селине было 30, и она наконец-то начала понимать язык скрипа петель и шума ветра. Селине было 30, и она очнулась.