Work Text:
Ральф с Лосем узнали об игре лет десять назад, в один из ежевечерних обходов. Дохляки жались друг к другу у воображаемого костра и шепотом рассказывали, где они хотели бы оказаться, вместе, конечно, им незачем было находиться где-то по отдельности.
Вонючка вещал об острове с пальмами, ужасно высокими, даже листья не разглядеть, не то что попугаев, которые в них живут. Стоять под пальмами было опасно – связка бананов могла грохнуться так, что череп раскололся бы как стакан из тонкого стекла о стену.
- А если кокос? – шепотом спросил Кузнечик.
- А если кокос, то так разобьет тебя, что и как будто бы не стояло никого, - зловеще ответил Вонючка.
Кузнечик вздохнул и начал рассказывать о своем не здесь – парке развлечений, где все такое яркое, что даже Слепой узнает цвета, а качели поднимают так высоко, что сердце сначала останавливается, а потом, раньше тебя, стремительно летит вниз.
У Красавицы это был огромный соковыжимательный завод, у Волка – средневековый замок со рвом и башнями, но чтобы и телевизор, и гитара, и целый шкаф с нотами, Сиамцы взахлеб рассказывали про огромный город с пришельцами, летающими тарелками и бластерами, Фокусник всегда оказывался на сцене самого большого казино в Вегасе и под грохот аплодисментов распиливал самую красивую девушку планеты. Слепой или молчал, или огрызался, что ему и в Доме замечательно.
Лось из-за этого расстраивался, все собирался поговорить со Слепым, помочь ему найти свое идеальное место.
Но сначала не было времени, потом он не мог придумать, как объяснить, откуда игру знает, а потом его убили.
Это иногда вводило Ральфа в ступор, как можно одним предложением рассказать несколько месяцев. Или даже лет – после Выпускного Дохляки разбились по стаям, поменяли клички, кто-то даже не по разу, видимо, за тех, кто не менял, они выгнали из Дома семь воспитателей и бесконечное множество учителей, стали Прыгунами и Ходоками, узнали вещи, которые Ральф никогда не узнает, кто-то умер, кто-то сошел с ума, кто-то возродился из пепла, но все они, что бы там ни думали новички, забыли про игры.
Ральф считал, что тоже забыл. Но в ночь, когда умер Тень, когда Стервятник уже просто плакал, когда уже не нужно было его держать, адреналин в крови Ральфа резко пошел вниз, и появилась мысль – вот бы оказаться не здесь.
А, например, на солнечном-солнечном пляже, чтобы неподалеку весело хохотали дети, да те же Сиамцы, оба живые, пусть хохочут, а он будет смотреть на воду, пока глаза не сгорят к чертовой матери.
Или – в доме у бабушки, как в детстве, пирожки-молочко-помидоры с куста. Можно заблудиться в кукурузе, разодрать во время казаков-разбойников коленки и по-детски смешно бурчать на постоянно отлипающий подорожник.
Или – медленно надираться в баре, в самом шаблонном баре, который только можно вообразить, мешать пиво, виски и какое-нибудь кислое вино, а потом оказаться без денег, чтобы надавали по шее и выкинули на улицу – обязательно как в кино – дождь, галстук свернут набок, а в кармане мятая сигаретная пачка.
С этого и началось. На следующий день, когда он с третьей приводил в порядок лазарет, Ральф был зимой в Пекине – императорский дворец, снег сыплется на еду в картонной коробке, глаза слезятся от перца, а улыбчивые китайцы подбегают каждые две минуты и просят сделать фото. Он каждый раз соглашался.
Во время совещаний с Акулой Ральф скидывал рубашку и уютнее устраивался в объятиях Синди Кроуфорд образца девяносто седьмого года. Когда учителя жаловались на четвертую, Ральф во все зубы улыбался журналистам на премьере своего оскароносного фильма. Когда было неуютно ходить по коридорам ночью – он был то храбрым исследователем амазонских джунглей, то полярником в компании пары сотен симпатичных пингвинов.
Мест, личностей было страшно много: те, что появлялись по разу, и те, что оставались надолго. Полтора года игра держала Ральфа на плаву, но однажды она надоела, и сразу до отвращения, так, что Ральф собрал вещи, настукал на машинке заявление об отпуске для Акулы, и ушел из Дома.
А потом – и снова его удивляло, как много всего в нескольких словах – потом он вернулся.