Work Text:
Все ошибки уже здесь, на шахматной доске, и только ждут, когда их совершат.
Савелий Тартаковер
Он привстаёт из-за стола медленно, тяжело — в пояснице резко стреляет, но боль едва чувствуется. Голоса где-то за толщей воды, лица, силуэты расплываются перед глазами влажными акварельными мазками.
Он помнит, что надо сделать. Протягивает руку, и чужая ладонь крепко сжимает её, сухая, тёплая. Это самое странное — почему у Ворона такие тёплые руки. У него самого после партии всегда мёрзнут, и хоть выжимай.
Синие камни перстней переливаются, бликуют. Поначалу они мешали, он раз от разу поднимал взгляд от доски, морщился. Потом привык. Это давно было, в начале недели… кажется, в прошлом круге.
Он обходит стол, свет и тени колышутся — глаза жмурятся от вспышек. У самой двери чьи-то пальцы робко ложатся ему на рукав — он поворачивается, в нос шибает сладко-цитрусовым. В духоте, в толкотне все запахи нестерпимо резки, и от них жутко хочется чихать.
О чём его спрашивают? Ах да, пресс-конференция… Нет, не останется, просит его извинить, плохо себя чувствует.
Старик бы такого не потерпел, он всегда говорил держать лицо до последнего и не сдаваться.
Но ты ведь уже сдался — не всё ли равно?
В коридоре тихо, темно — даже странно после такого гвалта. Щёки обдаёт сквозняком, к спине будто прилип холодный компресс. Рубашку поменять… вещи все у Робера, даже вода, а возвращаться не стоит.
Можно и из-под крана попить.
Под кран он чуть ли не засовывает голову — струя брызжет, заливает глаза. Из зеркала смотрит красное лицо, веки припухли, волосы всклокочены.
Из-за двери доносятся голоса — они приближаются слишком живо, и он поспешно заходит в кабинку, захлопывает за собой дверь.
На первом своём взрослом турнире он тоже так прятался — даже смешно.
Встаёт перед глазами как сейчас: проржавленная раковина, рыжая струйка воды, перепачканные в чернилах ладони. Ручка потекла, когда он записывал позицию на доске — и не оттиралась. Он ужасно боялся запачкать какие-нибудь официальные бумаги, словно тогда у него могли бы отнять законное «серебро» — а ещё страшнее было посадить пятно на пиджак, маме на глаза тогда лучше и не показываться…
Он мылил руки в третий или в четвёртый раз, тихонько хихикая, вспоминая, как вытянулось длинное лицо его взрослого соперника, как тот скрёб залысины, не веря, что на доске мат, — и как улыбнулся худой длинноволосый мужчина, искоса наблюдавший за партией. Рокэ Алва, гроссмейстер. В шахматном кружке разбирали его партии, и они были ужасно красивы — хотя вряд ли кто-то ещё в здравом уме мог позволить себе так рисковать.
Он и не пытался сделать как Алва. Он учился защищаться, уходить из-под удара, не позволять навязать себе жертву, которая откроет противнику путь сквозь линию обороны. Алва был очень хорош в такой острой комбинационной игре — и если бы удалось разложить её по крупицам, понять, как он это делает, наверняка нашёлся бы способ закрыться наглухо и выдержать. Конечно, не сейчас, но через пять, через десять лет, когда уже можно будет играть в больших турнирах… туда ведь получится попасть, правда?
А пока Дик Окделл, серебряный призёр Кубка Севера, жмурился от удовольствия, представляя, как жмёт руку гроссмейстеру с яркими колючими глазами. Сам Рокэ Алва будет вручать ему медаль — дома обзавидуются! Ох, если набраться смелости, можно даже спросить совета насчёт марикьярской защиты — стоит ли сразу выводить слона…
— Росио, — незнакомый весёлый голос донёсся из коридора, и Дик вытянул шею, пытаясь рассмотреть хоть что-то сквозь неплотно прикрытую дверь, — у тебя лицо, как будто ты ел лимон без сахара. Неужели было так скучно?
— Думал — сдохну, — сочный, яркий баритон заставил Дика затаить дыхание. — В другой раз лучше съезжу на турнир в дом престарелых, там и то играют бодрее. О чём ты говоришь, если победитель умудрился трижды зевнуть мат?
— Будь снисходителен, Росио, на Севере я и не припомню мастеров после фок Варзова. Приходится работать с тем, что есть… Кстати, как тебе мальчишка? Второе место.
— Окделл? — отозвался баритон, и у Дика в груди сильно-сильно заколотилось. — А что, это могло бы быть интересно. Понятно, до мастерства ему как до небес, проще научить коня ходить по прямой, и всё же…
Дальше Дик ничего не слышал.
Он вжался в угол между раковиной и дверью, а когда она распахнулась, впуская гроссмейстера и его приятеля, выскользнул наружу за их спинами и побрёл обратно в зал.
Газетная вырезка с того награждения до сих пор стоит дома, у матери в кабинете, под стеклом. «Какие у тебя тут злые глаза, Дикон, — удивлялась Айри, рассматривая фотографию. — Так расстроился, что не победил?»
…От Айри два пропущенных. Набить сообщение, что всё ок, потом поговорим.
Ричард Окделл — вице-чемпион мира, тоже неплохо, да?
Кошки с две он бы забрался так высоко, если бы внутри не зудела эта заноза.
Ричард криво усмехается, поводит затекшими плечами, стаскивает пиджак, рискуя замёрзнуть окончательно. Кажется, снаружи теплее, чем здесь — или это его так морозит?
Он осторожно тянет на себя пластиковую ручку — окно поддаётся, он с ногами вскарабкивается на подоконник. Первый этаж, невысоко. Во дворике тихо, пахнет зеленью, листья уже распустились, а дома всё никак не растают сугробы.
После прыжка его слегка ведёт, он хватается за спинку скамьи. Никого. Главное — никого. Отстучать ещё сообщение Роберу, чтобы не искал.
Не так уж страшна эта пресс-конференция, и начнут не раньше чем через полчаса — есть ещё время отдышаться. Пусть Алва пока красуется перед камерами, ему правда идёт.
Алву любит камера, Алву любят журналисты, хотя он с ними не церемонится… но он всегда выходит к ним, даже если проигрывает. Впрочем, когда такое было в последний раз?
Ричард впервые сел с ним за доску в Агарисе — это был первый год чемпионства Алвы, и всюду спорили, ограничится ли его карьера единственной вспышкой или он сумеет защитить свой титул. Тогда он всё ещё чересчур увлекался комбинациями — но это не мешало ему щёлкать коммерческие турниры, как орешки. На одном из таких турниров он в пыль раскатал Ричарда — а Ричард в тот раз и не надеялся победить. Он смотрел, запоминал — и не мог не восхищаться.
Чего он не ожидал вовсе, так это встречи поздно ночью, после матча. Все уже разошлись, он один никак не мог уйти к себе и лечь — мерил террасу отеля шагами, постукивал пальцами по перилам, раз за разом прокручивая в голове последние ходы. Ноздри вдруг втянули тонкий, едва уловимый запах морисских пряностей, и в затылок донеслось: «Вы грамотно отбивались, Окделл. Но игра от обороны редко приносит успех».
До рассвета они, кажется, опустошили несколько бутылок «Крови». С непривычки у Ричарда совсем развязался язык — и вскоре они уже смеялись, почти уткнувшись друг другу в висок, над той самой занозой, которая ныла у Ричарда внутри много лет и которую Рокэ подцепил и вынул без труда.
«Помню тебя, ещё бы. Глазищи серые в пол-лица, и ты так забавно морщил нос, когда я вешал тебе медаль. Я хотел предложить позаниматься с тобой, пока буду в Надоре — и, может, продолжить в Олларии, но ты умчался, я глазом моргнуть не успел… Нет, про коня не помню. Конечно, зря брякнул. Но вот смотри — можешь открыть вчерашнюю нотацию? — ты явно так и не изжил свою привычку осторожничать. Если бы ты не отступил ладьёй на b1…»
Ричард спорил. Он с детства привык считать, что спокойная, неторопливая позиционная игра — его главная сила. Побеждает, как известно, тот, кто ошибается предпоследним — и выждать, пока ошибётся твой соперник, зачастую куда вернее, чем рваться вперёд самому.
Рокэ смеялся, встряхивал головой и досадливо отбрасывал со лба блестящие чёрные пряди, постукивал острым ногтем по клеткам шахматной доски, доказывая неправоту Ричарда. Им так и не удалось закончить этот спор — пришлось созвониться через пару дней, а потом ещё, и ещё, и наконец сесть за игру. О победе Ричард не мечтал, но иногда ему удавалось, накрепко заперев своего короля за линиями защиты, отстоять ничью.
В середине лета, когда в турнирах наступило затишье, Рокэ позвал Ричарда к себе в Алвасете. Вроде как для спаррингов — но наверняка обоим бы больше пошло на пользу, если бы Ричард остался дома и играл с Рокэ по сети. За гитару Рокэ брался чаще, чем за доску, и Ричард слушал как заворожённый — переборы струн, гортанные кэналлийские напевы будили в нём что-то тревожное, тоскующее, и, оставаясь один, он бормотал незнакомые слова, пытался напеть мелодию.
В первый же вечер Рокэ вытащил его к морю. Кажется, собирался поучить его плавать — и выдал что-то восхищённое и, возможно, не вполне цензурное на кэналли, глядя, как Ричард уверенно рассекает волны.
После горных надорских речек, мелководных и сердитых, сбивающих с ног, морозящих до судорог, море казалось Ричарду необыкновенно добрым. Хотелось довериться этой доброте, позволить нести себя — и было отчего-то жутко. Ричард беспокойно поднимал голову, оглядывая отлогий берег, легонько плещущую пену прибоя, лижущую белые ступни Рокэ, рельефные косточки щиколоток, и Рокэ улыбался уголками губ и глаз.
И Ричард улыбался тоже.
Рокэ ссыпал ему в ладони лопающиеся от сока лилово-чёрные черешни, Рокэ забирался ему на плечи, чтобы сорвать с самой верхушки ярко-красный гранат. Рокэ размазывал по его спине густой защитный крем — от размеренных, деловитых прикосновений кожу обдавало жаром сильнее, чем от загара в часы пекла, волоски вставали дыбом.
Рокэ без зазрения совести давал ему в руки семейные реликвии: «Этими фигурами, говорят, играл ещё Рамиро-Вешатель — он вывез их из Багряных Земель, подарок нар-шада…» Пальцы тут же переставали слушаться, ладья или конь коварно норовили выскользнуть из рук — наверняка для того, чтобы разбиться о каменный пол. А Рокэ склонял голову набок, и синие глаза поблескивали весельем: «Хочешь, подарю?»
…На плечи опускается плотная ткань пальто, соскальзывает, и Ричард машинально прижимает её ладонью, поднимает взгляд. Робер. Конечно.
— Подвинься, — буркает, опускается рядом. — Есть хочешь? Сэндвичи остались только с курятиной.
— А остальные?
Ричарду, в сущности, всё равно, но надо же что-нибудь сказать.
— А остальные мы умяли, пока смотрели на тебя, — Робер хмурится и тут же мотает головой, сгребает Ричарда в охапку. — Да всё в порядке! Семь партий против Ворона продержаться — это…
Это прыжок выше головы. Так любой скажет.
— Иди ты к кошкам, — вдруг говорит Робер. Хмурится опять, всматривается ему в лицо. — Я из шахмат ушёл, чтобы нервы поберечь, а с тобой побережёшь…
У Ричарда против воли вырывается смешок.
— В общем, через двадцать минут в синем конференц-зале, на втором этаже, — Робер сует ему термос и кулёк с сэндвичами. — Или пускай они все катятся в Закат, а мы поедем спать.
Ричард встряхивает головой:
— Я приду.
— Хорошо.
Поднявшись, Робер на секунду медлит:
— Я видел Катарину, она на награждение приехала.
— У женщин тоже сегодня? — Ричард пожимает плечами. — Спасибо, что сказал. Но это ерунда.
Ричард прикрывает глаза — мелькает тонкая белая шея, высоко забранные белокурые волосы, точёный профиль.
«Эрэа Ариго-Оллар, какой совет вы бы дали начинающим шахматистам?»
«Не терять темп в дебюте, своевременно развивать фигуры. Неточные ходы отнимают время и всегда ведут к поражению», — лёгкая улыбка, мягкий взгляд…
Из Алвасете Ричард вернулся сам не свой и первые два осенних турнира провалил с треском. Ламброс, обыгравший его, увёз главный приз в Паону, и, когда Рокэ со смехом спросил Ричарда, не поддался ли он гайифским чарам, Ричард минут десять взволнованно и сердито доказывал, что он эсператист и что любовь по-имперски — противоестественна.
А когда положил трубку — с силой припечатал себя ладонью по лбу.
С каждым днём он увязал всё сильнее. Понятия не имел, что именно чувствовал к Рокэ, но что-то ведь было, и это что-то донимало его всё сильнее.
Наконец, проворочавшись без сна до рассвета, вспоминая, как Рокэ, прощаясь в аэропорту, невзначай потрепал его по волосам, Ричард решился на разговор.
Не по телефону, конечно. И не перед чемпионским турниром: Рокэ придётся отстаивать свой титул, ему нужно сосредоточиться, Ричард едет поддерживать его, а не отвлекать…
Когда Ричард позвонил сказать, что приехал и будет на матче, Рокэ сам позвал его к себе в номер — «обсудить кое-что в ладейном эндшпиле».
Ричард едва дождался вечера, летел, перескакивая через лужи. Почему-то он вбил себе в голову, что дело не в одних шахматах, что Рокэ тоже устал от этого танца чёрного и белого короля — через одну клетку, ни в коем случае не сближаясь вплотную.
Ричард постучал. Ему не ответили. Дверь не была заперта.
На коленях у Рокэ, откинув голову ему на плечо, разомкнув ярко-розовые, припухшие губы, сидела Катарина. Его рука смяла, задрала голубой шёлк — Ричард как сейчас видит перед собой тонкие сильные пальцы, нетерпеливо перебирающие складки ткани, сжимающие нежную, будто отсвечивающую серебром кожу.
Катарина увидела его первой — тихонько охнула, прижалась к Рокэ, уткнулась лбом ему в грудь. Наконец он повернул голову, и его щека дёрнулась, точно от зубной боли.
— Дикон, — выдохнул он. — Время же…
Ричард не дослушал.
Он сам ведь, сам всё придумал себе, и если ты играешь белыми, какой смысл винить чёрных за то, что они играют не ту партию, которую ты уже как по нотам расписал у себя в голове. Какой смысл?.. но за рёбрами с каждым днём сжимало всё туже, давило всё сильнее.
Первые пару дней Ричард сбрасывал звонки, потом вздохнул с облегчением, потом стал поглядывать на экран каждые несколько минут и спал с телефоном под подушкой.
Потом позвонил. Ему не ответили.
Быть может, Рокэ Алва как раз отмечал свой защищённый титул.
Наверное, надо было позвонить ещё. Хотя бы перед тем, как приниматься за касеру.
В какой-то момент Ричард почуял, что касера вот-вот уже польётся из ушей, и наконец забрался под холодный душ. После, всё ещё постукивая зубами, набрал Робера и ждал нагоняя: как-никак, Робер подписывал контракт менеджера, а не приходящей няни для великовозрастного чада. Но Робер не сказал ничего, привёз настойку горичника, как просил Ричард, и ещё притащил два пакета, набитых едой.
Ричард молча забрал пакеты, повис у него на шее — так, что беднягу Робера качнуло.
Ещё раз позвонить в Алвасете Ричард так и не решился.
Вместо этого пару недель спустя он написал Вольфгангу фок Варзову, первому шахматному учителю Рокэ. К изумлению Ричарда, фок Варзов ответил.
От старого мастера порой приходилось выслушивать такое, в сравнении с чем тот пассаж про коня был высочайшей похвалой. Но зато и играть Ричард стал совсем иначе.
Эр Вольфганг многое ему объяснил про стиль игры Рокэ Алвы, про его тактические схемы. А то, что старика при этом нередко заносило в воспоминания и он принимался рассказывать, как пятнадцатилетний Росио перед матчем за корону Талига всю ночь писал стихи вместо того, чтобы изучать партии соперников, а потом разложил каждого меньше чем за двадцать ходов… ну, надо ж ему что-то вспоминать, Создатель с ним.
Ричард вставал из-за доски, и глаза нещадно ломило, закаменевшие плечи ныли. Даже когда он ложился спать, в темноте раз за разом рисовалась проигранная позиция, и, мысленно переставляя фигуры, он бормотал в подушку ходы, и партия продолжалась во сне, а с утра его вновь ждала доска. Мир рябил, мигал, распадаясь на чёрные и белые клетки. Так прошло пять с лишним лет, и Ричард Окделл, гроссмейстер, наконец протиснулся в турнир претендентов и продрался сквозь него.
Все эти годы на шахматном троне безраздельно властвовал Алва, справиться с ним не мог ни Альдо Ракан, любящий всякие хитровывернутые комбинации ничуть не меньше самого Алвы, но заметно уступающий ему в тонкости и мастерстве, ни прагматичный, рассудительный Лионель Савиньяк — этот, пожалуй, был ближе всех, но не хватило фантазии, ни Марсель Валме, попавший в претенденты словно бы случайно, с какой-то ленивой лёгкостью — и ничуть не огорчившийся своему поражению. И вот теперь…
Глухой стук над головой — Ричард поспешно вскидывает голову. О стену ударилась пластиковая рама — окно вновь широко распахнуто, и на подоконнике, раскинувшись, свесив ногу, устроился недосягаемый чемпион мира.
Так он усаживался и во время партий, сделав ход и небрежно щёлкнув по часам. Отходил к окну, забирался с ногами, и соперник с полминуты сверлил его взглядом, прежде чем наконец вспоминал о позиции на доске.
Не за эту ли привычку Алву прозвали Вороном?
…Сюда, в Агарис, Алва прилетел позже Ричарда, всего за пару дней до начала матча. Говорили, Алва отказался от номера в отеле на берегу моря и снял со своей командой домик где-то за городом. Наверное, он искал тишины, которую обычно не слишком-то ценил — а Ричарду, не терпящему шумных компаний, норовящему укрыться в безопасности своей квартиры, наедине с доской, напротив, на сей раз хотелось раствориться в толпе, потеряться на узких, запруженных туристами улочках гоганского квартала.
Эр Вольфганг не полетел с ним в Агарис — Ричард, конечно, его понимал. Того, кто отдал столько лет нынешнему чемпиону, было бы странно увидеть за спиной его соперника. И, разумеется, Ричард вполне доверял своей команде подготовки, ребятам, которых нашёл Робер — кое-кто из них совсем недавно давал самому Ричарду серьёзный бой… и всё же с эром Вольфгангом было бы спокойнее. Быть может, ещё и оттого, что ни с кем другим Ричард говорить о Рокэ не решался.
О самом Рокэ, не о том, какую защиту избрать против острейшего саграннского гамбита, не о перспективах размена коней и перекрытия диагоналей — о том, как он, расхаживая по комнате, обдумывая заготовку на игру, бормочет под нос кэналлийские баллады прошлого круга, о его привычке водить кончиками пальцев от переносицы к векам, борясь с усталостью и головной болью, о том, как он, не стесняясь, пьёт натощак «Дурную кровь», как морщится, отпивая крепкий шадди без сахара.
Странно подумать, они с Рокэ так и не пересеклись с того вечера.
Нет, виделись, конечно, и кивали друг другу, и, может, обменялись парой десятков вежливых фраз — в прессе ни разу не промелькнуло и намёка на хоть какую неприязнь между чемпионом и претендентом, а ведь наверняка рыли всё что есть… Вот только переговорить с глазу на глаз, не говоря уж о том, чтобы сесть за доску — никто и не пытался.
Ричард думал: так лучше. Игра раскрывает слишком многое, без слов, без жестов, одними лишь ходами, и пусть уж это случится в матче за корону, не раньше.
Он старался сосредоточиться на себе — и всё же снова и снова гадал: следит ли Рокэ за ним? Готовится ли — не под абстрактного соперника, безликую тень; под него, Ричарда? Ищет ли слабости, прикидывает ловушки? Или ему даже и дела нет, что за юнец выйдет против него в этот раз?
Как Ворон однажды бросил кому-то из своих соперников, получившему мат прямо на доске и ошалело разглядывающему позицию: «Что сделано, то сделано, и вами — больше чем мной…»
Вот же вспомнится как назло, ненужное, не важное, колючее, прицепится — не вырвешь…
Пол в коридоре, перед залом, будто в насмешку, мозаичный, чёрно-белый. В первый день Ричард явился сильно раньше, никого ещё не было, даже не расставили фигуры. Пальцы, как всегда, взмокли, ручка двери выскальзывала из ладони, он дёрнул раз, другой, кое-как протиснулся. Сделал шаг, ещё шаг, не чувствуя ступней в узких ботинках, опустился за доску — и всё отхлынуло, остался лишь размеренный ритм дыхания, ровные удары сердца, крепнущая внутри радостная злость.
Семь партий свели вничью, хотя на сей раз Ричард ничьей не искал. Он пытался давить и едва успевал отбиваться — и заставлял себя не искать в глазах Рокэ удивление.
В глаза Рокэ за доской вообще старались не смотреть. Синий взгляд Смерти, заезженная шахматная байка… однако же сколько раз, взглянув Рокэ в лицо, его соперники теряли волю над собой и путались в простейших позициях.
Восьмую партию, белыми, нужно было выигрывать кровь из носу: если опять ничья, то дальше блиц, четыре минуты на партию. Скорость никогда не была сильной стороной Ричарда, и он решил давить с самого начала…
— Ты был хорош.
Ричард ждал слов — и всё же вздрагивает от звука голоса, как от электрического разряда.
— Не надо, — собственный голос совсем слабый. — Я сам над собой посмеюсь, а ты не смейся.
Оттолкнувшись ладонью, Рокэ пружинисто спрыгивает вниз — как был, в рубашке, и предупреждающе поднимает ладонь, когда Ричард тянется спустить с плеч пальто.
— И не думаю. Ты был хорош.
Да, был.
Дебют удался как-то особенно легко, точь-в-точь по высчитанной с вечера схеме. Алва ещё не успевал отпустить фигуру ответным ходом, как у Ричарда перед глазами вспыхивали картинки на полдесятка ходов вперёд.
Как только перешли в миттельшпиль, как только Ричард вывел слонов и ферзя — за спиной выросли крылья. Он играл вдохновенно, почти не задумываясь, он напирал всей силой. И хотя Алва вроде бы держался всё так же расслабленно, в нём что-то на мгновение дрогнуло — Ричард почуял эту заминку инстинктом пса, взявшего след, и было лишь делом времени схватить ослабевшего противника за горло.
Вот теперь он смотрел Алве в лицо, и уже Алва отводил взгляд. Чемпион мира всё чаще останавливался, над простейшим ходом пешкой думал почти двадцать минут, и, хлопнув наконец по часам, с неверием уставился на цифры.
Алва уже растерялся, твердил себе Ричард. Ошибка — дело времени.
От этой мысли к горлу подступал лихорадочный восторг — его надо было держать в узде, не дать ему прорваться раньше времени, и Ричард держал. Он не собьётся, он знает, что делает.
Вот наконец Алва запустил руку в волосы, неотрывно глядя на время — оставалась минута три секунды, минута две, минута, пятьдесят девять… Торопливо двинул слона — часы добавляют ещё по тридцать секунд за каждый ход, но этого совсем мало, и Ричард уже переставил свою ладью. Алва с силой дёрнул себя за волосы раз, другой, опустил коня на чёрное поле, и зал болезненно выдохнул: чёрный ферзь оказался под ударом белой ладьи.
Это был зевок, чистейшей воды зевок. Детская ошибка, непростительная даже в партии начинающих. Ричарда обдало жаром восторга — и какой-то мучительной, болезненной обиды за Алву. Алва настоящий гений, он попросту растерялся на миг… но что ж поделаешь. Криво улыбнувшись, как вор, уносящий за пазухой сокровище, Ричард переставил ладью, забирая чёрного ферзя.
Алва потянулся к своему коню, и ещё прежде, чем он опустил коня на поле, Дик увидел мат в три хода.
Он сам помог запереть своего короля, сдвинув ладью, и теперь от атаки конём не было спасения.
Он сам.
Публика всё так же негромко гудела — похоже, многие ещё не догадывались, в чём дело. Дик обвёл взглядом ряды, перед глазами всё расплывалось. У него задрожали пальцы, пришлось с силой придавить ладонью ладонь.
— Сдаюсь, — выговорил он, и на пару секунд показалось — не получается вдохнуть. Потом отпустило, он приподнялся, протянул руку для пожатия, огни сапфиров брызнули в глаза.
Леворукий и все кошки его, ну как же так?
Ни за что бы он не попался. Десять раз бы перепроверил. Если б не этот взгляд, потерянный, ищущий, не пальцы, вцепившиеся в волосы, не утекающие секунды…
Создатель, вот это комбинация! Вот это, кошки её дери, жертва.
Ричард улыбается, чувствуя, как жжёт в глазах и в горле.
— Похоже, шахматы — это всё-таки не моё.
— Хочешь, чтобы я тебя разубеждал?
— Не надо. Катарине это не понравится.
— Катарине в принципе не нравится, когда говорят не о ней, — в уголках синих глаз собираются насмешливые морщинки. — У неё ум выдающегося шахматного мастера и душа игрока в тонто: грести к себе больше, больше, повышать ставку.
— Ты её…
Ричард через силу усмехается, не докончив вопроса. За доской так нельзя, тронул — ходи, даже если любое поле, на которое ты можешь поставить фигуру, ослабит тебя. «Ты её ещё трахаешь?» «Ты её ещё любишь?»
— На кого ты тогда рассердился? — Рокэ и не собирается отступать, у него встречный шах. — На меня или на неё?
Ричард заставляет себя не отводить взгляда.
— На себя, — всё-таки выговаривает он вслух. — Мне… не знаю, как сказать. Мне всё время кажется, вот-вот я тебя пойму, сделаю что-то, чтобы ты взглянул на меня, ну, по-особенному — а в итоге у меня получается только выставить себя на посмешище. Сегодня вот тоже…
Опять в горле перехватывает. Разрубленный Змей, хватит уже. Вернись, умойся, продышись, выйди к журналистам. Они там ждут не дождутся — не тебя, конечно, а чемпиона мира, но…
— Я любовался тобой, — говорит Рокэ.
Внутри что-то вздрагивает, замирая — и тоненько дрожит, звенит протяжно и высоко. Острые, резкие черты Рокэ будто смазывает рябью, Ричард моргает, и тёплые кончики пальцев касаются его века, трогают ресницы, собирая влагу.
— Я давно тобой любуюсь, — пальцы, едва касаясь, обводят скулу. Ричард тянется за ними, не открывая глаз, бездумно прижимаясь щекой к ладони. — С Катариной вышло глупо. Мне нравилось с ней спать, ей, похоже, нравилось разыгрывать мелодрамы, а ты был такой серьёзный, ходил с доской под мышкой и цитировал Эсператию. Я решил — пусть так, не хватало ещё навязываться…
Ричард торопливо кивает, губы тыкаются в подушечки пальцев, и не хочется отстраняться, и пусть бы Рокэ не убирал ладонь.
Уткнуться бы носом Рокэ в шею, сдвинуть ворот рубашки, втянуть ноздрями запах.
— Я тоже, — сглатывает, — тоже тобой любуюсь. Очень.
Сильные холодные руки крепко стискивают его рёбра, пальто сваливается с плеч, и Ричард пытается всё-таки накинуть его на Рокэ, а тот упорно тянет шерстяную ткань вверх, норовя вновь укрыть Ричарда. На мгновение они затихают оба, прижимаясь друг к другу — но Рокэ слегка откидывает голову и уже смотрит куда-то вверх, Ричарду через плечо, усмехаясь.
Закатные Твари! Ричард вздрагивает всем телом, вслед за Рокэ поднимая взгляд, пытаясь высмотреть хоть что-то в ярко-жёлтых квадратах окон наверху.
— Журналисты, — обречённо выдыхает он.
— Хочешь, скажем, что секретничали о тактике, — беззаботно отзывается Рокэ. — Только продумаем легенду. А то выйдет забавно, если ты заявишь, что мы разыграли поцелуй смерти, а я буду настаивать, будто речь шла о взятии на проходе. Впрочем… держу пари, это дурачьё и не заметит.
Опершись ладонями о карниз и слегка попружинив коленями, он ловко подтягивается, перекидывая длинные ноги через подоконник.
— Ты со мной или через дверь?
Глупость же, думает Ричард, косясь на распахнутое окно. И тянет руку:
— Ты только держи меня.