Chapter Text
"...рассматривается дело Изольды фон Диттарсдорф, обвиняемой по статье..."
Она открывает глаза.
Кружка с кофе опрокидывается с тихим плеском — в темноте пятна похожи на кровь.
Пальцы все еще грязные.
Кружка с кофе опрокидывается с тихим плеском — Клара, ругаясь сквозь зубы, поднимает стремительно пропитывающиеся документы, встряхивает, пачкая пол и юбку. Бросает на тумбочку. Вздыхает.
Часы медленно отсчитывают второй час дня. За окном — солнечный сентябрь, приглушенные голоса, шум колес.
— Мистер Бергер не придет, — говорит секретарша, заглядывая в дверной проем. — Он... заболел.
Заминку в ее голосе несложно разгадать.
— В запое, — переводит Клара. Вздыхает вновь. — Мы не увидим его еще три недели, вычеркни из расписания на следующий вторник.
— Три?..
— Одна на алкоголь, вторая на восстановление, третья на стыд. Ну ничего... Позвоню пока миссис Хубер.
Дверь закрывается, оглушительно стучат с другой стороны каблуки. Замирают. Приближаются, сливаясь с чужими шагами в слитную торопливую дробь.
— Мисс Винглер занята, мисс, вы... Мисс, постойте! Мисс, я буду вынуждена...
Клара отступает, когда дверь распахивается: черный шелк кудрей, белая кожа, алая искривленная полоса губ. Глаза — ночное море перед штормом.
— Изольда?
Она приближается молча — четкий, ровный шаг.
— Изольда, прошу тебя... не здесь.
— Ты боишься?
Изольда улыбается. Эта улыбка такая же нежная, как и всегда, но по спине Клары отчего-то проходит ледяная дрожь.
— Не бойся. Больше не нужно.
Ее жадный поцелуй горчит вином.
Все начинается так: в середине января к ней приходит мужчина.
Секретарша приносит кофе, затем — печенье, хотя ее и не просили, задерживается у двери: мужчина хорош собой, светловолос, одет по последней моде, но с примесью некоторой элегантной раскованности, какую Клара часто замечает у людей искусства. Он бросает перчатки на подлокотник кресла, закидывает ногу на ногу и смотрит с холодным любопытством.
— Мисс Винглер, все, о чем я сейчас расскажу, не должно выйти за пределы этой комнаты.
— Могу вас уверить, мистер Диттарсдорф, все тайны моих клиентов остаются только между нами.
Генрих Диттарсдорф кивает, стучит рассеянно пальцами по колену, словно пытается вспомнить. Накаляет интерес. Клара помнит — он всегда был любителем привлечь к себе внимание, но, по ее скромному мнению, его жена справлялась с этим куда лучше.
— Дело в миссис Диттарсдорф?
— Моя жена больна, — говорит он одновременно с ней. Делает паузу — немного драматичную. — Она отказалась от пятнадцати лучших специалистов, но вы — женщина... С женщинами она обычно мягче. Я оплачу пробный сеанс, и ваша задача — постараться всеми силами ей понравиться. Иначе, боюсь, психиатры в мире кончатся быстрее, чем она скажет им хоть слово, кроме "оставьте меня".
Клара невольно подается вперед, не веря своей удаче — это звучит как вызов. Как загадка, что позволит ей проявить все свое мастерство.
Слякотный мрачный день становится намного лучше.
— Расскажите подробнее, прошу вас.
Изольду Диттарсдорф знают многие: звезда оперного театра, талантливая артистка, заслуженный член жюри музыкальных конкурсов, меценат искусства и спонсор множества выставок вместе со своим мужем — весь вечер Клара проводит, закутавшись на диване в плед и листая, листая, листая все, что может найти с этим именем: интервью, фотосессии, видео, посты в твиттере и инстаграме. Изольда мало говорит о себе, ее инстаграм и вовсе больше похож на рекламный, однако постепенно, крупица за крупицей, из неясного наброска она превращается в относительно цельный портрет.
— Какая восхитительная женщина, — бормочет Клара, сохраняя зачем-то очередное фото. Изольда на нем — сдержанная улыбка, изящная линия шеи, легкий нюдовый макияж, расслабленная поза, однако что-то словно выбивается из общей вылизанной картинки. — Но почему же у тебя всегда такие грустные глаза?..
Эта женщина впервые пересекает порог ее кабинета вечером пятницы — муж галантно помогает ей снять меховой полушубок, шепчет что-то на ухо, кивает Кларе и выходит наружу. Она нервно поправляет волосы, перебирая пальцами, кладет их на колени, словно послушная ученица, кажется, даже не дышит — и ни разу не поднимает глаз. Но, несмотря на этот скромный нежный вид, Клара знает — чувствует, — что она изучает ее, она замечает каждый жест, слышит каждое слово, ищет, за что же зацепиться, к чему придраться, чтобы отменить все. Клара пытается читать ее — а она пытается читать Клару, и это, пожалуй... пожалуй, немного даже забавно.
Хорошо, думает Клара. Посмотрим, кто кого.
Она ни разу не упоминает в своих словах карьеру или славу Изольды Диттарсдорф, держит себя не слишком строго, но и не слишком развязно, не пытается сблизиться сильнее, чем нужно. Они говорят о мелочах, чтобы она почувствовала себя в безопасности, и Изольда начинает сухо отвечать спустя десять минут — короткими, односложными ответами. Со стороны это похоже на простой светский разговор — то, к чему Изольда привыкла, — однако каждый вопрос Клары звучит с какой-то определенной целью, и к концу сеанса она получает минимум необходимой информации, которой можно оперировать.
Генрих заходит ровно через пятьдесят отведенных минут.
— Дорогая, — говорит он галантно, подавая жене руку. Словно она не может встать сама, думает Клара, наблюдая за этим позерством с легким снисхождением. — Кажется, ты неплохо провела время? Сколько сеансов в неделю нам потребуется, доктор? Мы подпишем договор.
Пальцы Изольды чуть сжимаются в его руке. Ее лицо невозмутимо.
— Миссис Диттарсдорф еще не дала своего согласия. Боюсь, здесь принять решение может только она сама.
Комната погружается в тишину. Изольда смотрит на нее, и на мгновение в ее глазах мелькает что-то неясное — всплеск в стоячем озере.
Затем она говорит:
— Пожалуйста, дайте мне ручку.
И Клара ободряюще улыбается.
Она приходит трижды в неделю — по вторникам, четвергам и субботам. Клара никогда не видит ее в одном и том же наряде дважды, волосы всегда аккуратно уложены, а в макияже не найти ни единой неровной линии, и вся она — плавная, сдержанная и элегантная до невозможности. Но чем идеальнее ее фасад, тем больше потаенных эмоций, откровенных чувств и мрачных воспоминаний вырываются наружу с каждым их сеансом.
— У вас есть семья, доктор? — спрашивает Изольда на восьмой встрече. Дрогнувший голос завершает последнее слово, и Клара понимает — вот он, тот узел, который необходимо распутать, чтобы двигаться дальше.
— Да, отец. Но мы... не слишком близки.
Она пытается вспомнить то, что узнала о семье фон Диттарсдорф из интервью и журналов: талантливая, но психически нездоровая мать, погибшая четыре года назад, отец, почти не выходящий в люди и прячущийся за высоким забором поместья — много ли там правды? Сколько секретов таится за этими стенами? Был ли ее брак заключен по любви, или по сговору семей, или же это попытка сбежать? Любопытство жжет язык, скапливается странным, отдающим горечью чувством, когда она смотрит на Изольду, такую крошечную в этом кресле, такую... неестественно правильную в этих стенах.
Слишком идеальную, куда ни глянь.
Она впервые плачет к концу сеанса. Клара терпеливо ждет, пока она вытрет слезы салфетками, невольно любуясь тем, каким открыто—доверчивым сразу становится ее взгляд. Осыпается известка, стена рушится в облаке пыли, когда Изольда рассказывает про множество правил, про холод, сменяющийся любовью под вспышками камер, про ожидания и требования, которых невозможно было достичь. На самом деле, говорит она, и слова льются, и льются, и льются, на самом деле я не была нужна никому из них. Им нужны были только лишь они сами.
— Изменилась ли ситуация, когда вы вышли замуж? — спрашивает Клара.
Изольда ничего не отвечает. Улыбается.
— Время вышло, доктор.
Она никогда не говорит о муже.
Одно из важных правил психотерапии — разделять рабочие и личные отношения. Клара знает — некоторые из коллег, придерживаясь собственного кодекса, даже не здороваются со своими клиентами при встрече в любом другом месте, помимо кабинета, однако, когда она встречает Изольду в парке, когда их взгляды встречаются, а лицо Изольды светлеет вдруг, наливаясь слабым румянцем, у нее не находится сил сделать и шага назад, словно ноги вдруг перестают подчиняться разуму.
— Доктор! — приветствуют ее нежно и ласково, Изольда берет под руку, словно старого друга, ведет за собой по широкой тропинке меж кустов, искусно огибая других людей. — Вы тоже любите бывать здесь? Уличные музыканты так замечательно играют, мне нравится их слушать. Жаль, что большинство не желает идти дальше — их ждало бы замечательное будущее.
— Я слышала про это шоу, которое вы курируете — для тех, кто не может позволить себе платить за образование или пробиться своими силами. Вы действительно поддерживаете их после?
— Если они готовы стараться, мне в радость помочь им. Знаете, доктор, так приятно видеть на сцене или экране телевизора человека, который добился своей мечты.
— Как и вы? — спрашивает Клара мягко. — Теперь, когда вы достигли таких вершин — вы счастливы?
Она отвечает не сразу — некоторое время идет, глядя ровно вперед, затем кивает.
— Конечно, — говорит на выдохе. — Я безумно счастлива, доктор. Безумно.
Они долго гуляют в толпе под звуки живой музыки, взахлеб говорят об искусстве, спорят о прочитанных книгах, Изольда расспрашивает Клару про все подряд, начиная с детства — кажется, будто ей интересен каждый ее шаг. Клара сама незаметно увлекается воспоминаниями о том, как бегала по городу с дворовыми детьми, торговалась с рыночными продавцами и устраивала в университете массовые протесты против ректора—коррупционера, и никто из них не замечает стремительно темнеющее небо, вскрывшееся вскоре проливным дождем. Стихает музыка, люди бегут, толкая их плечами, шлепая подошвами по лужам, пустеют заполненные парочками скамейки, тонкие деревца гнет под напором стихии, и Клара тянет Изольду за собой, но та вдруг вырывается.
Смеясь, она кружится, пачкая брызгами подол брюк, раскинув руки, словно ребенок, и ее мокрые кудри липнут к щекам, шее и груди, и Клара вдруг осознает, что не может отвернуться, не может перестать смотреть на эту картину — что-то внутри отзывается робко на эти звонкие звуки мимолетного отчаянного счастья.
— Вы замерзнете, — пробует она, но может коснуться только тяжелых прядей ее волос. — Изольда, прошу вас...
— Доктор, потанцуйте со мной!
— Это глупо! Вы можете замерзнуть и заболеть, а...
— Нет, — обрывает Изольда резко, разворачиваясь — ее глаза влажно блестят, и сложно понять, дождь это или слезы. — Нет, нет. Помолчите пока. Потанцуйте со мной. Мне нужно, чтобы вы потанцевали со мной. Мне станет лучше. Я обещаю. Пожалуйста!
Она протягивает руку — бледное запятье, охваченное золотой нитью браслета, — и Клара, словно марионетка, мотылек, летящий на свет, принимает ее, позволяет утянуть себя в это хаотичное безумие, где ладонь Изольды в ее ладони, ее талия под рукой, ее лицо так близко — бледные глаза, небрежно искусанные губы, длинные прямые ресницы. В этот момент Клара уверена, что не знает человека красивее. Ей жарко, несмотря на холодный дождь, и взгляд Изольды не делает легче.
— Не сердитесь, доктор, — шепчет Изольда, вода стекает по лицу, размывая подводку, взгляд кажется глубже и несчастнее. — Можно я спрошу кое—что личное?
— Что? — отвечает Клара тоже почему-то шепотом. — Что такое?
— Вас кто-то ждет дома?
Формулировка вопроса на мгновение ставит ее в тупик.
— Вы имеете в виду... есть ли у меня кто-то? Партнер? Или домашнее животное?
У нее нет ни того, ни другого, зато есть одиночество по вечерам, недовольство отца и умение отбивать излишние вопросы. Изольда снова смеется.
— Вы же все поняли, не заставляйте меня чувствовать себя неловко.
— Почему думаете, что я стану сердиться?
Они останавливаются. Клара чувствует, что ее одежда полностью мокрая; невольно ежится от прохладного ветра, и Изольда замечает это, отступая почти с сожалением.
— Вы замерзли. Позвольте угостить вас кофе. Здесь рядом есть...
— Не стоит.
Она старается звучать мягче, но по лицу Изольды словно проходит тень — мимолетное, едва заметное движение.
Слишком личное. Слишком близко. Так нельзя, напоминает себе Клара. Нельзя. Ты позволяешь себе слишком много рядом с ней. Ваши отношения должны оставаться нейтральными.
— Я... Спасибо за приглашение, но я поеду домой. Вас заберут или?..
— Я за рулем, — говорит Изольда, и тон ее звучит заметно холоднее. Отчего-то Клара чувствует себя уязвленной. — До встречи, доктор.
— До встречи. Сеанс в четверг в силе?
Изольда кивает, прежде чем развернуться и направиться по дорожке сквозь ливень. Клара провожает взглядом ее ровную осанку и покрывающую спину копну вьющихся волос, пока она не исчезает, тает, словно видение – и бредет в противоположную сторону, смаргивая заливающую лицо воду.
В груди у нее цветет странная, едкая горечь, не проходящая даже после горячего чая. Остаток вечера она вновь листает фото Изольды.
Изольда приходит в четверг – как и обещала, — и ничего в ней не напоминает ни о парке, ни о танцах под дождем. Элегантно кладет ногу на ногу, затягиваясь мятной электронной сигаретой – отработанное движение.
Клара разрешила ей курить еще на пятом сеансе, сказав себе мысленно разобраться с этим позже.
— В детстве я хотела стать актрисой больше, чем петь. Но петь у меня получалось лучше.
Она улыбается – губами, не глазами. Клара моргает. Чуть хмурится.
— Что вызвало у вас такое желание?
— Я видела фильмы, — отвечает она просто. – Красота, страдания, в финале – вечная любовь. Чудесная сказка, которой так не хватало в действительности. Но все оказалось другим – скучным и серым.
— Вы думаете так, потому что создание фильма очень отличается от итоговой картины?
— Людям не всегда стоит знать, что прячется за кулисами, чтобы не разрушать прекрасную иллюзию. Красоты на экране вполне достаточно.
— Мы говорим о фильмах? – спрашивает Клара мягко. – Или уже о чем-то другом?
Изольда убирает прядь волос за ухо, смотрит сквозь ресницы. Ее пальцы тонкие и нервные. Кларе вдруг хочется взять ее за руку.
— Конечно, доктор. Мы еще не добрались до счастливого конца.
— Разве сейчас вы уже не в нем?
— Не совсем.
— Так чего же для него не хватает?
— Кто знает, — загадочно отвечает Изольда на выдохе. Затягивается вновь. Клара терпеливо ждет, наблюдая – закатное солнце сияет на темных кудрях, золотит бледную кожу. – Людям всегда чего-то недостает. Иногда мы понимаем это только когда умираем.
Идут дни, сменяясь неделями. Иногда они проводят сеансы в клинике. Иногда Клара приезжает к Изольде в особняк – огромный, роскошный, холодный.
Изольда улыбается ей все чаще.
Изольда все реже выглядит счастливой.
Что я упустила?
«Миссис Диттарсдорф, ваша семья – настоящий эталон идеальной синергии. Ходят слухи о возможном пополнении…»
«Миссис Диттарсдорф, по поводу ваших дальнейших планах…»
«Миссис Диттарсдорф, во время вашего прекрасного исполнения я не мог не заметить, что ваши глаза постоянно были направлены в сторону вип—мест. Вы думали о сидящем там муже, когда пели? Эти слова были посвящены ему?»
Клара прячет билет в карман и встает, присоединяясь к аплодисментам. Все вокруг сливается в темные пятна, она видит лишь освещенную сцену – и Изольду на ней: белый штрих кожи, черный мазок волос, алые брызги румянца и помады, глубокая синева платья – так она представляет себе ночное небо на картинах.
— Благодарю за приглашение, мистер Диттарсдорф. Ваша жена была великолепна!
Генрих не встает – кивает довольно, методично поправляет галстук.
— Все верно, мисс Винглер. Я выиграл настоящий приз, женившись на ней, не правда ли?
— Несомненно. Вас стоит назвать очень счастливым мужчиной.
Она видит – ему нравится это слышать. Дальнейшие слова колким комом встают в горле, когда она оборачивается и вновь смотрит на сцену.
Изольда поднимает голову в этот самый момент. Кажется, будто их взгляды встречаются, сталкиваясь за множество метров друг от друга. Сердце Клары гулко бьется последний раз – и замирает.
— Я не могу иметь ребенка, — шепчет Изольда на одном из сеансов, накручивая прядь волос на палец. Они в ее спальне, она в домашнем платье, выглаженном до последней складочки, волосы – прядь к пряди. Здесь все – уголок к уголку. Она начинает нервничать, если это не так. – Не могу позволить сделать это со мной.
— Вас беспокоит отсутствие детей?
— Ему было пять недель, когда я избавилась от него. Никто не знает об этом. Теперь я слежу, чтобы такого больше не повторилось. Они бы выросли больными. Как я. Как моя мама. Господь убережет их невинные души от моего греха.
Она улыбается, глядя Кларе прямо в глаза, и совершенно не выглядит опечаленной.
— Мистер Диттарсдорф, прошу прощения, если отвлекаю… Это Клара Винглер, да… Я хотела уточнить, в порядке ли миссис Диттарсдорф, она не пришла сегодня на сеанс и… Мистер Диттарсдорф?..
Изольда умирает в середине мая, наглотавшись таблеток. Изольду спасают в середине мая – и Клара приезжает к ней, как только узнает об этом. В реанимацию нельзя посторонним – она до ночи ждет Генриха в приемном покое, не дожидается и уезжает, затем приезжает снова. Она покупает цветы, но ломает почти все стебли. Она кусает губы так, что безостановочно чувствует во рту привкус крови.
Ее пускают в палату только спустя неделю.
— Доктор, — шепчет Изольда, когда Клара входит, сжимая цветы так крепко, что слышит возмущенный хруст. Бледные губы изгибаются в слабом подобии улыбки – она выглядит измученной и несчастной, но словно оживает на глазах. – Мисс Винглер. Мисс Клара. Вы пришли ко мне.
Она перебирает обращения как четки. Кларе бы понравилось любое – только бы это исходило из ее рта.
Только бы она еще могла говорить что—либо.
За их плечами – больше пятидесяти сеансов, несколько месяцев ежедневного общения, множество самой разной информации, которую не каждому расскажешь – но Клара все еще не уверена, что может понять эту женщину. Что знает ее – ту, от которой так замирает в груди и перехватывает дыхание.
Ту, к которой она не смеет обратиться иначе чем на «вы» с должным почтением.
— Почему вы сделали это с собой? – шепчет она, обхватывая ее холодные руки своими. – Что заставляет вас так страдать, Изольда, прошу вас… Мне невыносимо видеть вас такой.
— Зато я счастлива видеть вас любой, доктор, — бормочет Изольда в ответ, и ее глаза – два бездонных темных омута, полных невысказанных еще слов. – Доктор, доктор… Я хочу идеальную картинку с экрана, но быть за кулисами мне невыносимо.
— Почему вы за кулисами?
Ее губы движутся безмолвно, но с них срывается лишь вздох. Клара сжимает ее пальцы крепче.
— Почему вы за кулисами, Изольда? – спрашивает она снова.
— Потому что… Обещайте, что не возненавидите меня. Поклянитесь мне.
— Клянусь, — растерянно обещает Клара, перебирая в голове множество догадок одна другой страшнее. – Клянусь, я бы никогда не возненавидела вас. Расскажите мне. Пожалуйста. Что случилось, что вы решили сделать это с собой? Что вы мне так и не рассказали за все эти месяцы?
— Наклонитесь ближе, я скажу вам на ухо.
Мы же не дети, думает Клара, полная тоскливой нежности к этому голосу и этому лицу, послушно наклоняется ближе, опираясь на противоположную сторону кровати, почти нависая над Изольдой, цветом сливающейся с простыней. Изольда высвобождает руку – ее холодные пальцы касаются щеки Клары, скользят по скуле. Как слепая, она рисует ее черты прикосновениями – трепетно и волнительно. Касается шеи. Тянется к уху, замирает ненадолго – от ее дыхания по спине Клары проходит дрожь, — и нежно касается губами ее кожи.
— Что случилось? – шепчет она рассеянно. – Случились вы. Вот и все.
Она целует снова, когда Клара поворачивается к ней – их губы соприкасаются, и все вокруг вмиг перестает иметь значение.
Есть лишь она, ее дыхание, ее рот.
Уже гораздо позже, месяцы спустя, она осознает, что в тот момент совершила самую страшную, но самую сладкую в жизни ошибку — а пока молча позволяет Изольде излить в этих поцелуях всю свою невысказанную боль.
Они встречаются за запертой дверью по вторникам, четвергам и пятницам – как и раньше, — но вместо дыма электронных сигарет в легких Изольды теперь чужое дыхание, вместо формального «вы» страстное «ты», а вместо редких случайных прикосновений жадные поцелуи и переплетенные пальцы. Кларе кажется, что она сходит с ума – худшая их безумцев, позволившая себе нарушить все правила, разорвать все запреты и упасть в яму, которую так долго пыталась залатать.
Она знает, что Изольда любит, когда ее губы прихватывают и прикусывают, дрожит, когда целуют в шею, распускает Кларе волосы, зарываясь пальцами, и может целоваться так долго, словно воздух ей вообще не нужен. Клара запоминает каждый оттенок ее стона, каждый вдох и каждый выдох. Тело в ее руках – тонкое и хрупкое, но очень властное в своей вседозволенности.
Разве может она отказать этим глазам и этим губам?
— Никто не узнает ни о чем, — обещает Изольда, ее помада размазана, глаза – дикие. Она прижимает руку к груди, туда, где сердце. – Я спрячу тебя. Вот здесь. Глубоко—глубоко – там, где не найдет никто.
— Даже он?
— Даже он.
Она целует снова. Клара больше ничего не спрашивает.
Когда небо за окном темнеет, Клара окружена картинами, лепниной и роскошью, истекающей из каждого предмета в этой спальне. Она ненавидит эту спальню, ненавидит эту кровать, где ее женщина спит с другим человеком – Изольда без слов ведет в кабинет, присаживается на диван у стены и кладет ладонь рядом с собой, приглашая. Иногда Кларе кажется, что ее саму умеют читать ничуть не хуже.
— Ты плохо спишь в последние дни, мне сказали. Тебя беспокоит какая-то мысль?
— Меня беспокоит много мыслей.
— Сможешь разложить их по шкале от нуля до десяти, где десять – самая нестерпимая? Как мы делали это раньше.
— Да.
— Что на нуле?
Они говорят, пока горничная зажигает огонь в камине и приносит им чай. Вспыхивает молния за стеклом, освещая вечерние тени, запрятавшиеся в углах – Изольда вздрагивает, прижимаясь к Кларе, кладет ладонь поверх ее – они переплетают пальцы только когда горничная уходит, прикрыв дверь. Их тянет друг к другу словно магнитом, но это момент доверчивой нежности, а не страсти. Наши встречи, говорит однажды Изольда, слишком часто сопровождает дождь.
— Мы заменим один из препаратов, — говорит Клара, целуя в висок, пока Изольда нервно дышит в ее руках. – Ты не чувствуешь себя в безопасности?
— С тобой – чувствую.
— Это твой дом. Здесь никто не причинит тебе вреда, Изольда.
— Моя мать трижды пыталась убить отца в собственном доме.
— Здесь нет твоей матери. Ты – не она. Ты – не твой отец. Ты – это ты. Ты можешь контролировать это.
Когда Генрих спускается к ним, ничто больше не напоминает об их особенной близости. Изольда смотрит в огонь, сжимая остывшую чашку, но послушно поднимается на ноги, когда он протягивает ей руку.
— За окном настоящий кошмар, мисс Винглер. Думаю, вам будет лучше на эту ночь остаться у нас.
Клара пожимает плечами – у нее не то чтобы большой выбор. Ей спокойнее, когда Изольда где-то рядом – но от вида крупной ладони, собственнически лежащей на узких плечах, к горлу подкатывает едкая желчь, словно она проглотила огонь.
— Я уже сказала Саре подготовить гостевую спальню, — говорит Изольда. – И дать доктору один из моих чистых халатов.
— Вот и славно, дорогая. Мисс Винглер, прошу вас, следуйте за нами.
Комната просторная и уютная, белье хрустит от чистоты и пахнет чем-то цветочным, а у постели стоит обогреватель, но Кларе не спится – она лежит на боку, глядя сквозь широкое окно на окутавшую дом ночную мглу, и не может успокоить разъедающую сердце ревность.
Шум дождя стихает, когда она выходит в коридор и прикрывает за собой дверь. Босиком идет в поисках ванной комнаты мимо ряда абсолютно одинаковых дверей – словно безумный психоделический фильм, — и останавливается, когда слышит знакомый приглушенный голос.
Подходит ближе с замирающим сердцем.
— Генрих, — голос Изольды прерывистый, словно ей не хватает воздуха. – Остановись. Остановись сейчас.
— В чем дело?
Грудь Клары сжимает, когда она осознает, чему становится свидетелем – но ноги, тяжелые и непослушные, вросшие в пол, не дают уйти.
— Это неприлично, у нас гостья… Ах, нет, подожди! Остановись, слышишь?
— Какая чепуха, любовь моя, — Кларе кажется, что время вокруг остановилось, остались только звуки – тихий скрип кровати, мучительные вздохи Изольды, насмешливый тон Генриха. – Нашей гостье и самой пора бы найти себе мужа.
— Я… Я не очень хорошо себя чувствую сегодня. Эта погода плохо влияет на меня.
В ее голосе усталость и тоска, словно все это ей наскучило, как ребёнку нужное домашнее задание, которое отложить бы славно да не вспоминать, но нельзя.
— Просто расслабься. Ну же. Я сделаю все сам.
— Я…
— Ты так прекрасна, душа моя. Вот так, да. Славно. Просто расслабься, здесь только мы. Раздвинь их пошире и держись за меня. Хорошая девочка… моя девочка… Тебе нравится?
Когда она успела подойти к двери так близко?
Кровать скрипит громче. Генрих продолжает бормотать, овладевая за стеной своею женой – Изольда молчит, лишь изредка издавая тихий сдавленный звук. У Клары жжет глаза, когда он отступает беззвучно, путаясь в темноте, растерянная, ошеломленная и больная от необузданной слепящей ревности.
— Мадам? – Сара выходит из теней словно призрак, заставляя ее вздрогнуть. – Что-то случилось? Вы потерялись?
Ей требуется около минуты, чтобы восстановить голос, но эта минута кажется вечностью.
— Да. Я искала ванную, но все эти двери так похожи…
— Я понимаю, мадам. Пойдемте, я провожу.
Возможно, ей лишь кажется этот взгляд, который Сара бросает в сторону чужой спальни – взгляд, полный жалости.
— Я подожду вас за дверью и отведу обратно. Не торопитесь.
— Спасибо.
Она щурится от яркого света, смотрит на себя в зеркало: растрепанные волосы, алые пятна на щеках. Включает воду на полную мощность и плачет, зажимая рот рукой, вспоминая, как касалась ее этими руками совсем недавно. Бесстыжая, бесстыжая, шепчет она, согнувшись от боли, сама виновата. Взяла чужое – и смеешь еще быть недовольной. Ты недостойна быть ее врачом. Ты недостойна даже видеть ее.
Она кусает руку, чтобы перебить душевную боль физической, давит зубами безжалостно изо всех сил.
Слезы льются только сильнее.
— Мисс Сара, — говорит она хрипло, когда оказывается вновь у своей временной спальни, — позвольте мне, как доктору мисс Изольды, задать вам пару вопросов.
Судя по звуку, Сара спотыкается.
— Мадам, я не думаю…
— Я слышала, что вы служили в особняке Диттарсдорф еще до того, как мисс Изольда вышла замуж, и перешли сюда вместе с ней. Вы знаете ее так долго, как, увы, не знаю я, но я хочу помочь ей, и если она вам хоть немного дорога, прошу вас, поговорите со мной. Я не задержу вас надолго.
Некоторое время Сара молчит. Потом говорит:
— Спрашивайте, мадам.
Они проходят внутрь. Клара включает свет, Сара встает у дверей, словно надеясь сбежать, комкает подол футболки для сна, не смотрит в глаза – Клара знает, что выглядит как человек, который недавно плакал. Она знает, что Сара знает это тоже.
— Как она ведет себя дома, когда одна?
— Мадам Изольда не любит оставаться в одиночестве. Обычно она либо включает телевизор, либо разговаривает сама с собой, чтобы заполнить тишину. Но я не замечала за ней особых странностей… обычно она просто читает или занимается своими делами.
— Часто ли у нее бывают срывы?
— Раньше она могла просто заплакать посреди разговора, начать бить посуду или пытаться убежать из дома, я очень боялась как—либо ее расстроить. С зимы мадам стала спокойнее, но в последние недели ее состояние… может быть, мне просто кажется, но как будто она стала очень грустной. Теперь она снова часто плачет, но больше не агрессивна.
— Насколько часто?
— Не могу сказать точно, мадам часто запирается в спальне или кабинете, мне позволено входить туда только с разрешения. Но я могу сказать, что сегодня мадам была очень счастливой, разговаривая с вами. Я вижу ее такой всегда, когда она возвращается от вас. Думаю, мистер Диттарсдорф тоже это заметил, он хорошо о вас отзывается.
— Вот как… А мистер Диттарсдорф, он… Не обижает мисс Изольду?
Сара тихо смеется, но этот смех звучит слишком искусственным – Кларе не нужно даже быть психотерапевтом, чтобы заметить это.
— Как вы можете так думать, мадам! Мистер Диттарсдорф обожает свою жену, это все знают. Разве вы не слышали, что их называют одной из самых красивых пар за последние полвека?
Клара сжимает зубы, силой заставляя себя звучать спокойно.
— За стенами дома любая пара может оказаться не настолько идеальной, как на фотографиях. Если мисс Изольда пыталась уйти из дома и даже покончить с собой, я хочу знать предпосылки, которые могли к этому привести. К сожалению, часто причинами подобных случаев бывают именно самые близкие люди – супруги или родители. Позвольте переформулировать вопрос: полностью ли, на вас взгляд, мисс Изольда довольна своим браком?
Сара бросает взгляд на дверь, словно ожидая, что вот—вот она откроется, а на пороге окажутся Изольда или Генрих.
— Иногда они ругаются и спорят, как и любые супруги, — шепотом отвечает она, начиная дергать подол еще активнее. – Мадам, я не думаю, что имею права говорить о таком…
— От меня зависит ментальное состояние мисс Изольды, Сара, — Клара позволяет себе надавить на нее голосом, замечая, как она тут же обмякает. – Разве недавнее событие не потрясло вас так же, как и нас всех? Вы хотите, чтобы подобное повторилось вновь? Оно повторится, Сара – если я ничего не смогу с этим сделать.
— Нет, нет… Мы все очень волнуемся за мадам, она замечательный человек и очень добрая хозяйка! Я каждую ночь молюсь, чтобы боги смиловались и позволили ей спокойно прожить свою жизнь! Они с господином Диттарсдорф не слишком часто проводят время вместе, на самом деле – она уходит к себе, он к себе. Они временами не совпадают в каких-то взглядах и спорят из—за этого, и мистер Диттардорф, он… Он говорит, что ей стоит замолчать, ведь никто, кроме него, не сможет ее вытерпеть. И… иногда он…
— Сара?
— Иногда… — ее голос становится почти неразличимым, — он говорит, что никогда ее не отпустит, потому что она – его и больше ничья. И он… он ведет ее в спальню, даже если она говорит, что не хочет этого.
— Ублюдок, — вырывается у Клары совершенно машинально. Она смотрит на Сару, ожидая осуждения, но та не поднимает головы.
— Не поймите неправильно, мадам, мистер Диттарсдорф не такой плохой человек. Он щедр, умен, хорошо воспитан и многое нам прощает. Ни разу мы не слышали от него ни единого дурного слова. Просто… Мадам Изольда своеобразный человек, и они не во всем сходятся. Но ведь многие семьи живут так долгие годы! Он взял мадам Изольду в жены, несмотря на ее диагноз, она ни в чем не нуждается, он выполняет все ее желания даже нашел для нее вас.
Еще бы он не делал этого, когда на них нацелено столько взглядов, думает Клара — но не говорит вслух.
— Я понимаю. Благодарю вас, Сара, вы действительно мне очень помогли. Доброй ночи.
— Доброй ночи, мадам. Пожалуйста, позаботьтесь о мадам Диттарсдорф.
— Конечно.
Гром за окном грохочет так громко, что в нем тонет и стук закрывающейся двери, и шаги Сары, и удар кулака Клары по стене.
Она просыпается, чувствуя что-то на своем лице.
Вокруг слишком темно – дождь все еще льет, но гроза кончилась, и холод тонких пальцев она узнает даже с закрытыми глазами.
— Изольда?
— Да, мое солнце?
Она приподнимается, садится, откидываясь на спинку кровати, стараясь не вспоминать о том, где совсем недавно слышала этот тихий голос. Гнев вновь пробуждается где-то за грудиной, но он направлен не на Изольду – на Генриха и на себя саму.
— Что ты здесь делаешь?
— Прости, что разбудила. Я лишь хотела… побыть с тобой еще немного.
— И долго ты тут сидела?
— Не знаю. Времени не существует, когда ты рядом.
В темноте румянец Клары незаметен – но ощутим. Она наощупь находит ее руку.
— Изольда, тебе нужно вернуться. Что подумает твой муж, если узнает, что ночью ты ходишь ко мне?
Шуршит простынь — вместо того, чтобы послушаться, Изольда залезает к ней в постель. Кончики волос щекочуще проходятся по груди, оставляя после себя тепло.
— Он не узнает. Он спит.
— А если проснется?
— Нет, — шепчет она, и что-то дьявольское есть в ее голосе и тонкой улыбке, которую Клара не видит, но слышит. – До утра о нем можно забыть.
— Что ты сделала?..
— Тшш, — Изольда прижимает пальцы к ее губам. Клара чувствует, как грудь, едва прикрытая халатом, прижимается к ее собственной. – Я не хочу говорить о нем. Я хочу, чтобы ты меня поцеловала.
— Мы не можем, Изольда… Нас могут услышать…
Так же, как услышала вас я, мысленно заканчивает она. Гулко сглатывает, когда пальцы Изольды скользят вниз, стягивают халат с плеча.
— Это мой? Уверена, он тебе очень идет.
— Изольда…
— Помоги мне, мой доктор. Поцелуй меня там, где болит.
Изольда садится ей на бедра, развязывает свой собственный халат – он соскальзывает с тихим шелестом. Клару парализует осознание, что она теперь полностью обнажена. Прямо перед ней.
— Вот здесь, — Изольда берет ее руку и прикладывает к шее. – Здесь первая рана. Поцелуй ее.
Там, где касался он. Клара тянет ее на себя, прижимается губами, перекрывая его прикосновение своим. Нет, думает она холодно, ее я тебе не отдам. Она твоя на бумагах – но сердцем она моя.
— Где еще?
— Здесь. И здесь. И вот тут тоже…
Клара целует ее губы, щеки, плечи, ключицы, проходится влажными прикосновениями меж грудей, обхватывает ртом сосок, чувствуя, как Изольда изгибается на ней, потираясь, оставляя свою влагу на бедре. Ее талия такая тонкая, что у Клары перехватывает дыхание.
— Да, да, вот так… Пожалуйста, не останавливайся… Мой доктор, моя Клара…
Они исследуют тела друг друга в полной темноте, мир схлопывается, умещаясь в шар – как груди Изольды, как мокрое от соков место меж ее голых ног, которого Клара может касаться языком и пальцами, слыша ее полные желания стоны. Изольда бьется под ней словно птица, но вместо клетки перед ней целая вселенная.
Вселенная взрывается, распадаясь на атомы, когда она кусает руку, чтобы не кричать, когда пальцы Клары словно бы достают до ее сердца, и слезы на ее глазах – соль и сладость.
— Я люблю тебя, — шепчет Изольда, когда они лежат, обнимаясь. Ее голова у Клары на плече, и та готова отказаться от руки, только бы не отпускать ее. – Люблю тебя. Люблю тебя. Я очень тебя люблю. Ты лучшее, что есть в моей жизни.
Клара целует ее в макушку – восторженная нежность выплескивается наружу, неверие кружит голову – неужели не сон?
— Я тоже тебя люблю. Хочу, чтобы ты была счастлива.
— Я счастлива сейчас. Счастливее, чем когда—либо. Оказывается, это так приятно – то, что ты делала со мной. Я думала, что умру. Но это была бы хорошая смерть. Лучшая смерть.
— Ты не чувствовала этого раньше? – спрашивает Клара, ощущая, как тело вновь начинает гореть. Изольда потирается щекой о ее плечо. Касается губами.
— Нет, — говорит она, словно секрет. — Никогда. Но я хочу почувствовать это вновь. Еще, еще и еще. Так часто, чтобы полностью сойти с ума.
— Я не хочу, чтобы ты сходила с ума.
— Я уже схожу с ума – по тебе. Ты сделаешь это со мной снова?
Клара не может не признать, как это заводит – то, что Изольда отдается ей столь самозабвенно, пока за несколько стен от них спит, не подозревая ни о чем, ее муж. Постель похожа на поле боя: падает на пол одеяло, превращается в ком ранее аккуратно заправленная простынь. Клара бьется затылком о подушку, пока Изольда внизу с радостью учится всему, чему она может научить, и все это превращается в маленькую битву, где они жадно доводят друг друга до полного изнеможения, словно завтра никогда не наступит.
Позже – дни, недели, супружеская спальня, гардероб, кабинет клиники, тесный туалет, подсобка, отели, каждая комната в ее квартире — Клара осознает, что, вскрыв тщательно запечатанный сосуд, выпустила на волю что-то жуткое; что-то неиссякаемое, без устали пылающее неугасимым пламенем.
Что-то, готовое разрывать ее на части, клеить обратно и разрывать снова.
И снова.
И снова.