Work Text:
Впервые увидев этот дом, Атсуши ужасно расстроился и даже немного испугался. Это ведь был тот самый…
Тридцать лет назад он снял его вместе со своей девушкой, они прожили там года… два? Больше?.. И поначалу все вроде было даже хорошо, но в конце концов Атсуши все испортил и остался один. Ненадолго, конечно, но следующие отношения облегчения уже не принесли…
В общем-то, ему потом долго ничего не могло принести облегчения. Атсуши было плохо по множеству самых разных причин: и тоска по матери не отпускала, и чувство вины разрасталось внутри как черная плесень, и здоровье, что физическое, что ментальное, начало давать катастрофические сбои…
Атсуши не любил вспоминать те несколько лет болезни и тоски, да и последовавшие за ними годы, проведенные в отчаянной погоне за удовольствиями и в попытках убедить себя, что ему весело, хорошо… что ему достаточно той жизни, которой он живет… Но по несчастливой особенности своего измученного мозга именно об этих годах Атсуши и вспоминал чаще всего, в сотый раз заново переживая давние промахи, в тысячный раз коря себя за совершенные давным-давно ошибки…
И одну из самых стыдных ошибок он совершил именно здесь. На этой улице с тремя барами на углу. За этими окнами, на которых до сих пор висели выбранные ей тридцать лет назад занавески…
– А нельзя поселиться в каком-нибудь другом месте? – спросил он в самый первый день, невероятным усилием воли отогнав мысль, что этот дом – некоторая разновидность уготованных ему адовых мук, и потому следует принять его со смирением. Назначенный ему риэлтор – невысокий суетливый человечек лет шестидесяти – заглянул в свои бумаги и огорченно покачал головой.
– К сожалению, никак невозможно, уважаемый господин Сакураи. Видите ли, все остальные дома, где вы проживали, простите за тавтологию, при жизни, все еще в эксплуатации.
Атсуши замер, пораженный.
– В смысле… там? Остальные дома все еще существуют, и поэтому их нет здесь?..
– Да-да, именно так, – риэлтор закивал. – Видите ли, тут у нас не так уж много выбора. Людей, знаете ли, очень много, а дома… они зачастую умирают сильно реже, чем жившие в них люди. Так что… приходится выкручиваться.
– То есть, этот дом, он больше не существует? – Атсуши новым взглядом окинул свое жилище тридцатилетней давности. Дом и тогда был уже пожилым, они польстились только на расположение в хорошем районе и то, что хозяин позволил им держать кошку…
– Весь квартал был перестроен в начале этого века, – подтвердил риэлтор. – Теперь там многоквартирные дома и магазины… Большая удача для нас…
– Но неужели никто из тех, кто жил здесь кроме меня, до сих пор не умер?
Риэлтор посмотрел на него с опасливым сочувствием и вежливо улыбнулся.
– Я вас уверяю, господин Сакураи, они вам не помешают. Вы их даже не заметите…
Кошмар какой-то.
– То есть… они все… живут здесь же?..
– У нас тут не так уж много возможностей, – повторил риэлтор извиняющимся тоном и протянул ему папку с бумагами. – Подпишите, пожалуйста. И… если освободится что-нибудь подходящее, я первым же делом к вам…
Это точно было кармическим воздаянием за все грехи, которые Атсуши совершил при жизни. Жить в одном доме с… десятком? А, может быть, и сотней посторонних людей разом… Что ж, видимо, именно это он и заслужил. И теперь пришел черед расплачиваться.
Правда, оказалось, что все совсем не так трагично, как Атсуши себе воображал, стоя на пороге с пачкой подписанных документов и связкой ключей в дрожащей ладони. Никаких посторонних жильцов в доме не наблюдалось, зато нашлось множество вещей, которые Атсуши считал навсегда для себя утерянными…
Например, за роллетной дверью гаража обнаружился давно и безвозвратно погибший белый Порше «турбо» девяносто первого года выпуска.
Не слишком веря в реальность происходящего, Атсуши открыл мягко щелкнувшую дверцу, сел на знакомо скрипнувшее сиденье. В машине пахло сигаретным дымом и давно забытыми духами… Автоматически он открыл бардачок – и верно, там лежала одна початая пачка и вторая – еще не вскрытая. Раньше он покупал сигареты при каждой возможности и рассовывал по углам так, чтобы под рукой всегда что-то было. Чтобы не остаться неожиданно без всего где-нибудь на трассе или посреди депрессивного эпизода, когда даже пара десятков шагов до ближайшего комбини кажутся невозможными. Правда, запасливость его была в этом плане несколько невротической и потому избыточной, и она смеялась над Атсуши, называла хомяком, если обнаруживала по пять пачек сигарет в ящике прикроватной тумбы. Он делал вид, что обижается, но на самом деле это был только повод, чтобы она пожалела и…
Атсуши захлопнул бардачок, отрезая давнее воспоминание. Не стоит сейчас об этом. Все давным-давно отболело и осталось в прошлом. Только машина здесь – ровно такая же, как была перед аварией, после которой Атсуши пришлось с ней проститься. И от до сих пор знакомого запаха духов горло перехватывает спазмом застарелого стыда и обиды. На нее, на себя. На всю свою нелепую жизнь тех лет, когда единственным оправданием его существования была музыка, которую он создавал из себя, своей бесконечной боли…
На приборной панели у лобового стекла лежала кассета, Атсуши покрутил ее в пальцах, а потом автоматическим движением вставил в магнитолу и нажал кнопку воспроизведения. Из динамиков рявкнуло и забренчало, и несколько минут Атсуши сидел, закрыв глаза и откинув затылок на подголовник кресла. Слушал эхо прошлого.
Эту кассету он записал, когда ему было совсем плохо. Тем удивительней, что она – а это была другая «она», предыдущая, жизнерадостная и веселая – считала эту подборку одной из своих любимых. У нее было несколько своих кассет-сборников, но иногда Атсуши видел, как она сидит на диване, поджав ноги, с плеером в руках, и сквозь наушники едва слышно доносится знакомый ритм, а на ее милом лице отрешенность плавится наплывающей из уголков глаз влагой. Все-таки они удивительно хорошо понимали и чувствовали друг друга, и если бы не…
Атсуши выключил музыку. Это воспоминание было еще болезненней, но, видимо, теперь все его существование будет вот таким. Воспоминания, стыд, раскаянье… Мало чем отличается от жизни, если честно. Но там у него хотя бы были некоторые возможности утешиться…
…Все случилось слишком быстро, чтобы он успел отследить свои мысли или действия.
Вот позади раздается визг тормозов и пронзительный детский крик, вот Атсуши уже выскочил из машины и стоит на краю узкой бетонной дорожки, отделяющей территорию его дома от проезжей части. Вот – свернувший в сторону и едва не врезавшийся в дом напротив грузовичок почтовой службы. Вот – мамочка с дочкой лет семи, так же замершие на месте, как и Атсуши, но на противоположной стороне дороги…
А вот – кошка.
Маленькая пятнистая кошечка стоит посреди дороги, напружинившись, прижав уши и распушив хвост… Живая.
– Ниа? – позвал ее Атсуши неуверенно. Ведь не может быть, что…
Кошка обернулась на звук и пронзительно мяукнула. А потом – стремительно кинулась к нему, и Атсуши едва успел присесть, когда она прыгнула ему на руки и прижалась головой к шее, словно испуганный ребенок.
– Все хорошо, – сказала издалека женщина срывающимся голосом. – Видишь, с кошечкой все в порядке…
Грузовичок сдал назад, водитель окинул Атсуши недобрым взглядом из-за поднятого стекла и что-то неслышно пробормотал себе под нос, а потом дал по газам, с грохотом прокатился по улице и исчез за поворотом.
– Ниа, – повторил Атсуши, зажмуриваясь и гладя кошку по спинке. Она снова мяукнула и ткнулась холодным носом за ухо.
Он уже и забыл это ощущение – невероятно мягкой, как шелк, шерстки под пальцами. Даже почти забыл, как она выглядела – его самая первая кошка, так ужасно и рано погибшая…
Тогда, почти сорок лет назад, грузовик не стал тормозить, и Атсуши просто увидел ее изломанное тельце на дороге перед совсем другим домом… Тогда он не знал, что городских кошек нужно стерилизовать, да и денег у него в то время на это не было. И кошка просто выскользнула в приоткрытую дверь и…
– Ты дома, – сказал Атсуши, чувствуя, как дрожит голос, а по щекам катятся неизбежные слезы. – Теперь ты наконец снова дома, маленькая…
Ниа смирно сидела на руках, пока он шел обратно к дому, искал по карманам засунутый непонятно куда ключ, открывал входную дверь. Атсуши было уже неважно, какие воспоминания обрушит на него этот старый погибший дом. Он знал, что внутри его ждут. Возможно, очень долго, но, скорее всего, нет. Ведь с малышкой Ниа законы этого мира обошлись милостиво…
Да, они все его ждали.
Вторая Ниа вышла его встречать в прихожую вместе с Чиби. Они оба настороженно обнюхали пришелицу, соскочившую с рук Атсуши, но драки, как он боялся, не случилось.
Остальные были в гостиной.
Цубаки спала на своей любимой лежанке, и только лениво приподняла голову, когда Атсуши вошел в комнату. Ее сестра, малышка Каёру обнаружилась на своем любимом месте – на самом высоком из шкафов, а милый, любопытный и трусливый Бу осторожно выглянул из-за двери спальни, и только убедившись, что это правда Атсуши, подошел к нему, задрав свой пушистый хвост, и с утробным рокотом обтерся о брюки…
Странно было осознавать то, что в этом доме Атсуши, казалось, дожидалось все, что когда-либо было ему на самом деле дорого. То, о чем он, возможно, и не помнил уже в суете перебора лет, но что маленькой горькой или сладкой иголкой втыкалось в сердце при единственном взгляде…
Стопка пластинок и пара кассет, оставленных в родительском доме при переезде в Токио. Поначалу Атсуши и не вспоминал о них, замороченный сутолокой новой жизни, а потом так и не сумел найти после устроенного братом ремонта.
Часы, которые жена подарила на свадьбу, и которые сломались окончательно шесть лет назад. Наверное, стоило все-таки попытаться поискать нужные детали или сделать их на заказ, но она воспользовалась возможностью купить ему новые часы, и Атсуши постарался привыкнуть. Новые тоже были хорошими, но по этим он и правда скучал.
Первый рисунок дочери, где она изобразила его – с ручками-палочками, ртом до ушей и прической, похожей на черный одуванчик. Самый лучший портрет в его жизни. Погиб спустя всего несколько дней после создания от пролитого овощного супа…
И все остальное прочее: потерянные в переездах недочитанные книжки; износившаяся или отданная на благотворительность любимая одежда; флакон невероятно приятных духов, подаренный одной из бывших и выброшенный одной из последующих; венецианская маска, привезенная из поездки в Италию и безжалостно уничтоженная кошками по его недосмотру...
Нашлась даже коробка с истертыми выпусками манги и парой детских игрушек: однорукий микромен и «бедный мишка», о котором он совершенно забыл, а теперь не мог сдержать слез при взгляде на этого потрепанного плюшевого уродца, которого, кажется, выкинули еще до того, как Атсуши начал в достаточной степени осознавать мир вокруг себя…
Дом оказался битком набит хаотично раскиданными сентиментальными вещицами, и через несколько часов их изучения Атсуши понял, что выдохся. Устал от бесконечных слез, накатывающих словно цунами воспоминаний, изматывающих эмоций. Ему было некуда спешить: теперь этот дом со всем его содержимым – его пристанище на веки вечные, так что, возможно, стоит что-нибудь оставить на потом? А то он как бедный ребенок, получивший коробку конфет – жадно надкусывает каждую, чтобы как можно скорей попробовать все вкусы… Не торопись. Смакуй. Это твоя коробка, ее уже никто никогда не отнимет, успеешь наесться вдоволь заботливо кем-то собранными кусочками прошлого…
Странным поначалу показалось то, как мало маминых вещей обнаружилось при поверхностном взгляде. Только несколько горшков с цветами у входа и старый каппоги на кухне, сколько он помнил, мама его почти не снимала – в нем готовила, убирала, ходила на рынок. Ее удалось уговорить выбросить его, только когда умер отец, но для Атсуши этот каппоги – серо-голубого цвета с бежевыми цветами – навсегда остался символом редких хороших моментов из детства…
И сейчас Атсуши надел его, решив приготовить себе что-нибудь на поздний завтрак – несмотря на смерть, есть почему-то все равно хотелось, правда понял он это только когда кошки одна за другой потянулись на кухню с требованиями еды… Ну что ж, по крайней мере у него есть стимул научиться готовить поприличней – тут его в ближайшее время точно никто кормить не собирается...
Да, он гнал эту мысль вот уже много часов. С того самого момента, как очнулся плавающим на спине в огромном черном бассейне под черным небом.
Он знал, что произошло, даже до того, как зажегся свет, его вытащили на бортик и накинули на мокрые плечи полотенце. Задолго до того, как ему дали принять душ и переодеться, а затем отвели в скучный офис, где предложили заполнить анкету. Дойдя до строки «Причина смерти», Атсуши, не задумываясь, вписал свой диагноз. Почему-то сам факт того, что он умер, не вызывал совершенно никаких эмоций, только тоскливое удовлетворение: вот, это наконец случилось. Он ждал, он знал, что это скоро произойдет, и… так и вышло. А все, абсолютно все твердили Атсуши, что он выдумывает и нагнетает, что он просто впечатлительный нытик, что ничего с ним не случится и он еще всех переживет… Наверное, только два человека верили в его предчувствие: брат и Хисаши. Брат потому что сам был из той же семьи и понимал, какими страхами он руководствуется. А Хисаши… Хисаши просто ему верил. Хорошо бы это помогло ему без проблем пережить такие радикальные перемены в группе. Предупрежден – значит, вооружен, так же говорят?..
Анкета была длинной, со множеством пунктов, и два из них заставили его надолго задуматься. В первом ему предложили указать всё еще живущих людей, за которыми он бы хотел продолжать наблюдать, и Атсуши пришлось как следует потрудиться, чтобы уместить в стандартное окошко имена всех близких, чьи судьбы его волновали.
А во втором было нужно перечислить тех умерших до начала текущего века, с которыми Атсуши хотел бы поддерживать контакт в загробии. Этот пункт вызвал закономерное недоумение, но подошедший в ту же минуту клерк охотно объяснил ему, что мир мертвых слишком велик, так как успел накопить жителей за все тысячелетия существования человечества. И так как людям из разных веков проблематично сосуществовать в одном пространстве, загробье разделено на зоны по пятьдесят лет каждая, чтобы душам было комфортно проводить вечность в знакомом окружении.
– Понимаете, мы здесь стараемся сохранять максимальное ощущение реальности, как при жизни, – сказал клерк, стеснительно улыбаясь. – Исследования показали, что это позволяет душам как можно дольше поддерживать здоровую целостность. А реалии другого времени, они сбивают с толку, дезориентируют. Кого-то даже пугают…
Разумеется, пояснил он, каждый случай индивидуален, и если кто-то всю жизнь прожил в одном веке, а умер глубоким стариком в другом, ему предоставят возможность выбрать временную зону на свой вкус. Но, к сожалению, мертвые души слабо пластичны и плохо умеют изменяться и развиваться в соответствии с прогрессом живого мира, как правило навсегда застывая в своем состоянии при жизни. Поэтому мало тех, кто, умерев в преклонном возрасте, выбирает будущее, но Сакураи-сан относительно молодой человек, и его ждет первая половина двадцать первого века, а это означает, что…
– Что я не смогу увидеть маму, – закончил Атсуши, слепо глядя в исписанный бланк. Только не разреветься, только не сейчас, не прямо здесь…
– Разумеется, вы увидитесь! – горячо возразил ему клерк. – Просто это займет некоторое время. Заполните форму, указав всех, с кем хотите поддерживать контакты, мы сформируем заявку, и те, кто ее подтвердят, будут допущены…
– То есть, заявку можно не подтвердить?
– Конечно. Никто не обязан общаться с теми, с кем не хочет…
Атсуши почувствовал, как голова снова начинает болеть, словно он не был бестелесным духом, навсегда распростившимся со своей бренной оболочкой.
– Не торопитесь, – посоветовал клерк. – Если вы пока не готовы с кем-то встречаться, необязательно подавать заявку именно сейчас. Впереди вечность. Рано или поздно время придет… или нет. Это тоже нормально.
Да, Атсуши не стал вписывать в форму имя отца.
Даже забавно, как обернулась жизнь: сорок лет он воображал себе, что сказал бы ему, представься такой случай. Но вот он умер и оказался в месте, которого по его представлениям не должно было существовать. Получил возможность сказать отцу все, что накопилось, и…
И струсил.
Сейчас, сидя за столом над упаковкой заваривающейся лапши и глядя, как бодро хрустят сухим кормом кошки (кроме Бу, его жена – на тот момент будущая – приучила с младенчества только к влажному корму, так что он не ел ничего, кроме него), Атсуши думал, что с отцом нужно будет обязательно встретиться. Совсем не обязательно, что ему захочется что-то сказать. Предъявить претензии. Потребовать ответов… Все-таки за эти годы Атсуши многое понял об отце, возможно, даже больше, чем тот когда-нибудь понимал о себе сам...
Нет, им просто нужно встретиться, чтобы Атсуши смог посмотреть на него взглядом взрослого человека. Посмотреть в глаза своему вечному кошмару и наконец осознать – не понять головой, а прочувствовать, насколько тот… не страшен. Взглянуть на него и подумать, как та девушка в старом фильме: «Моя воля так же сильна как и твоя, а королевство столь же велико... У тебя нет власти надо мной!»
Он невольно усмехнулся, смутившись от собственной театральности. Отец… он ведь определенно не был могущественным колдуном. Он не был каким-то средоточием зла на земле… Обычный несчастный человек, не знающий, что с собой делать, не умеющий выражать свои чувства, не наученный тому, что нельзя срывать злость на тех, кто заведомо слабее… Вот только разрушения, которые он вызвал в жизни Атсуши, были сравнимы с последствиями большого землетрясения.
Еще несколько лет назад он терзался стыдом за собственную слабость: Атсуши знал множество людей, которым досталось гораздо хуже, чем ему, но их это не сломало. Тот же Хироши жил в этом кошмаре на два года дольше него, но вырос сильным, целеустремленным, жизнерадостным человеком… Как было не стыдиться, когда вечно подозреваешь себя в недостойности, и любой успех или даже случайная удача только усиливают тревожное напряжение: не по заслугам! Не по чину, не по статусу, сколько бы Атсуши ни старался, он все равно недостоин, и рано или поздно это кто-то увидит, разоблачит, отнимет… Плохой. Плохой сын, плохой брат, плохой партнер, плохой муж, плохой ребенок, плохой взрослый. Даже в музыке, единственном, что делало его жизнь хоть сколько-нибудь осмысленной, Атсуши отнюдь не был достаточно хорош. И помнил об этом каждую минуту, даже когда изо всех сил пытался отвлечься – позорная слабость всегда лежала в фундаменте всего, за что бы он ни брался, о чем бы ни думал.
И Атсуши смирился с ней. Привык жить с постоянным чувством стыда, вечной неловкости, собственной неуместности. Ежесекундно извиняться за свое существование было гораздо безопасней, чем дать волю эгоизму и размечтаться… Впрочем, он и от фантазий не мог отказаться. И временами казался себе из-за этого чудовищно жалким. Человек, который несмотря на возраст и статус так и не научился жить. Уже умирать скоро, а он, считай, и не жил толком. Что может быть более нелепым?..
Но недавно, после очередных неприятностей со здоровьем, брат вызвал его на откровенный разговор, которые у них случались очень нечасто, и помимо очень важных вещей про настоящее и будущее он сказал кое-что о прошлом. Он сказал, что раньше был почти уверен, что из Атсуши ничего путного не выйдет. Что тот закончит как отец, а может быть и хуже. Хироши сказал, что теперь ему стыдно за те мысли, но когда он видит, как Атсуши изменился, сколько преодолел в своей жизни, сколького достиг… он испытывает невероятную гордость.
– Ты – очень сильный человек, – сказал брат. – Невероятно стойкий и несгибаемый. Просто твоя сила не в том, чтобы радостно бежать навстречу заре и мотивировать окружающих позитивными лозунгами. Ты – прекрасный пример для подражания тем, кто чувствителен и печален, кто сомневается в своей нужности и значимости. Тем, кто, может быть, на грани отчаянья. Они смотрят на тебя и понимают, что если ты берешь себя в руки и несмотря ни на что идешь вперед, они тоже смогут… Поэтому, Аччан, иди вперед, насколько хватит сил. И постарайся пореже оглядываться. Конец… он рано или поздно настанет для нас всех, и главное – прийти к нему с чувством, что сделал все, что мог. Что прожил отведенную тебе жизнь до последней капли. Я уверен, ты способен на это. Все-таки ты – мой младший брат, я знаю тебя с рождения.
После этого разговора Атсуши понял, что как бы ни было ему плохо и страшно, он должен хотя бы попытаться. Если даже Хироши считает его сильным человеком, который способен быть счастливым…
Конечно же было трудно и не обошлось без срывов и провалов, но с определенного момента жизнь словно повернулась какой-то другой гранью. Атсуши казалось, будто бы он всплыл на поверхность после долгих десятилетий, проведенных в трясине. Его все равно время от времени тянуло на дно, а солнечный свет резал привыкшие к мутной полутьме глаза, но оказалось, что и на свету тоже можно жить, воздух здесь слаще, а тьма – еще черней. Он шел сквозь дни, месяцы и годы словно на ощупь, пытаясь отделить важное от наносного, те вещи, что приносят настоящее удовольствие или облегчение, от тоскливых «дОлжно» и «нужно»…
И, наверное, сейчас он может сказать себе, что жизнь, которая закончилась вчера вечером, была прожита не зря. Может быть, Атсуши и не сумел получить и отдать все, чего желал и на что был способен, но он старался до последнего. Буквально до своих последних минут…
…Да. Он поговорит с отцом. Обязательно. Сейчас он уже готов, потому что у отца и правда нет больше над ним власти. Смерть списала все старые страхи и боль. И даже если Атсуши сейчас ест быстрозавариваемую лапшу из стакана, это просто оставшаяся по наследству из жизни привычка, а не витальная потребность тела. Ужас бренности с ним пока что по инерции, но со временем законы нового существования обретут силу в его сознании, и страхи уйдут. Ведь нет ничего глупей, чем бояться смерти, будучи мертвым…
Он поговорит с отцом. Просто сначала ему нужно встретиться с мамой. Когда одобрят заявку, когда он узнает, как у нее дела, и, интересно, где же она живет? Их дом в Фудзиоке все еще жив, хоть Хироши и перестроил его, значит, у бабушки с дедушкой? Ну, по своей воле она бы в дом родителей не вернулась… Может, в той квартире в Такасаки, что она снимала с подругой до замужества, когда работала в магазине галантереи? Или в деревенском доме прадеда, где она родилась? Прадед с прабабкой точно в другой временной зоне, но в том доме могут быть и другие жильцы… Или тут так же, как и в нынешнем жилище самого Атсуши – кто-то живет здесь с ним одновременно, но они не видят и не слышат друг друга…
От попыток представить себе эту многослойную псевдореальность у него снова заломило висок, так что Атсуши плюнул на предположения и, чтоб занять чем-то руки и голову, принялся за наведение порядка в доме.
Вот Имаи со своей страстью к причудливым концепциям здесь явно был бы как рыба в воде, но его еще дождись. Раскидает по разным временным зонам, и не факт, что тот сподобится вспомнить и вписать Атсуши в свою анкету…
Фу, аж противно стало от собственного неизжитого стремления вечно прибедняться и жаловаться. Разумеется, Хисаши о нем не забудет, даже если под старость лет впадет в маразм. Захочет ли общаться – другой вопрос. Имаи никогда не любил оглядываться назад, заниматься тем, что не интересно, и поддерживать контакт с кем-то из чувства приличия, а лет через двадцать Атсуши прочно выйдет из сферы его интересов. Ну и… видно будет. Заранее обижаться на Имаи за то, что может случиться в будущем, – это, конечно, не самое странное из того, что он делал, но сейчас у Атсуши даже толком зациклиться и попереживать не выходило. Словно мягкая душевная анестезия опускалась на него – то ли из-за избытка впечатлений этого слишком долгого дня, то ли здесь, в посмертии, и не должен никто испытывать слишком долгую и слишком интенсивную грусть.
На разбор и сортировку беспорядочно сваленных по комнатам воспоминаний ушел почти весь оставшийся день. Комната за комнатой – а их почему-то оказалось куда больше, чем он помнил – заполнялись и запирались на ключ, и казалось, что вместе со старыми вещами упорядочивается и что-то в душе самого Атсуши. Тишина и спокойствие. Умиротворение и странное, впервые почти радостное предвкушение. Как будто что-то очень важное и хорошее ждет впереди, но даже бежать за этой радостью нет никакого желания – все придет в свой черед, и это будет как раз вовремя.
Пару раз Атсуши прервался, чтобы еще раз поесть – теперь уже неожиданно удачно получившийся омлет с рисом – и принять душ, а когда за окном наконец стемнело, взял одну из найденных книг и бутылку вина, включил старомодный торшер рядом с любимым креслом, и погрузился в уютно леденящий кровь триллер. А когда на самом интересном месте в спальне рассыпчато, медово задрожала трель телефонного звонка, дыхание на секунду перехватило от сладкого волнения, по спине пробежали мурашки. Он точно знал, кто ему звонит.
Стоило усилий не ринуться со всех ног к телефону, снося только что расставленные по своим местам вещи. Атсуши заложил книгу салфеткой, закупорил бутылку вина и, стараясь дышать ровно, прошел в спальню и сел на постель. Телефонный аппарат тоже был старый – зелено-голубой, с белым наборным диском и белым же витым шнуром. Это была такая редкость, у всех были телефоны с черными шнурами, а этот, с белым, достался Атсуши случайно и выглядел таким праздничным, что он даже забывал о своей нетерпимости к телефонным разговорам…
– Мама? – спросил он, прижимая трубку к уху, как много лет назад, и как много лет назад ему ответили. – Мама… я… мама…
Ему хотелось столько всего сказать в этот момент, но он просто заплакал.
Интересно, думал Атсуши вечером, лежа в окружении кошек на кровати и уже почти засыпая. А где живут, скажем, почившие императоры? Они всю свою жизнь проводят во дворце, а дворцы не сносят. Их ремонтируют, частично что-то меняют, но ведь не сносят совсем? А это значит, что… Какая печальная ситуация.
…а отели считаются? Почти все хоть раз в жизни останавливались в отеле, а их как раз сносят часто. Что ж, члены императорской семьи останавливаются в хороших отелях, в таких и целую вечность провести не зазорно.
Вот Атсуши несколько раз тоже проводил выходные в роскошных рёканах с онсеном и, может, не отказался бы повторить тот опыт, но… как же хорошо, что ему все-таки достался свой собственный дом! Дом, где его дожидались все любимые вещи. Дом, куда пришли его любимые кошки. Дом, куда однажды придет в гости мама, встречи с которой он так долго ждал…
…И еще надо, надо с утра пойти в контору и проверить, что там с его второй заявкой. Если запрос на общение с мамой обработали так быстро, то ведь есть шанс, что он уже завтра сможет посмотреть, как там его близкие?..
Думать об этом было тяжело, но Атсуши не успел погрузиться в грусть полностью, потому что заснул, и ему впервые за долгое время совсем ничего не снилось.