Work Text:
Минхо выпивает сразу весь напиток в бокале и зависает. Осадок, выпавший на дно, напоминает ему себя же: несуразного и размазанного.
— Выглядишь так, будто совсем не рад мне.
Не рад больно выкалывает рану в районе солнечного сплетения и тяжелеет там же. Все это заставляет плотно припечататься к спинке стула. Хенджин продолжает неловко крутить кольца на пальцах. Три из пяти были подарены Минхо. Каждое он помнит так, словно по-прежнему каждое утро собирает их у постели.
Друзья вокруг неловко переглядываются. Минхо пользуется этой заминкой, чтобы свести с лица растерянность, как надоевшее и потерявшее смысл тату.
— Брось, — с улыбкой произносит он. — Уже столько прошло.
Полгода.
Минхо еще не знает, что мысленно Хенджин тоже называет этот промежуток. В этот момент он прокручивает в голове отрывки общих воспоминаний, стараясь сохранять лицо как можно дольше, но он не учитывает одного.
Алкоголь в его желудке тоже решает повторить траекторию центрифуги от навалившихся нервов. Минхо никогда не любил аттракционы.
— Воды? — спрашивает Сынмин, опираясь на перекладину в сомнительной чистоты туалете.
Брезгливость, с которой он прикладывает салфетку между стеной и курткой, говорит только о том, что выбор этого самого бара пал на Джисона и его перманентное желание бесить Сынмина.
«Злой Сынмин отлично т...».
Минхо никогда не хотел знать эту информацию.
— Вызови мне такси, я поеду домой, — подумав, он добавляет: — пожалуйста.
В помещение заходят еще несколько человек, занимая свободные кабинки, и Минхо удается воспользоваться общим шумом, чтобы смести все следы позора и постараться не утонуть в ледяной воде умывальника.
Сегодня утром он уронил кофе на начальника и забыл про главную подлость судьбы: неудачи всегда начинаются с малого. Самая крупная ждала его вечером.
Сынмин оказывается достаточно тактичным другом. Он ждет вернувшегося уединения и только после продолжает разговор.
— Не пойдешь к ребятам?
— Серьезно? После этого?
— Никто не заставлял тебя шутить, что тебя затошнило из-за Хенджина.
— Отличная шутка, — Минхо разводит плечами и плещет ладонями, ведь сушилка для этого заведения тоже оказывается роскошью. — Уверен, он тоже оценил.
— И сразу же купил билеты на твой личный концерт.
Головная боль, которая вернула временное головокружение, прострелила Минхо насквозь, почти как работающий раз в год купидон.
Это же, как сказал бы Джисон, позорище.
В каком-то странном баре — спустя полгода попыток собрать собственное сердце по кусочкам, — он снова оказывается им. Опозоренным и глупым парнем с опухшей от укуса губой.
— Это теперь наша привилегия, — Минхо смотрит через зеркало на Сынмина, — позорить друг друга, как полагается бывшим.
— А, по-моему, это идиотизм. Ведете себя, как пятилетки, и дуетесь. Хотя официально даже не расстались.
— Все, — обрезая. — Я домой.
Сынмин закатывает глаза:
— Ну и придурок.
Когда Сынмин один возвращается в зал, ловит только неожиданно — разве что для когда-то находящегося тут Минхо — обеспокоенный взгляд. По официальной версии, он не знает, что происходит в голове его друга, и эту ложь заглатывают практически все.
С этого начинается период, который в привычном мире называют проклятием или черной полосой, но Минхо смахивает каждое из этих убеждений. Сынмин по-прежнему говорит — по глупости.
С Хенджином они встречаются стабильно несколько раз в неделю: случайно, затем по стечению обстоятельств, потому что ходят в один супермаркет и работают в одном офисе, в который ему удалось вернуться без проблем, ведь по заявлению начальника — иностранный опыт глубоко ценится в любой индустрии.
— Менеджер Пак все такой же, — однажды неожиданно заговаривает он, когда до конца обеда остается не больше десяти минут, но в офисном кафетерии не остается свободных столиков. — Постоянно отвлекается на рассказы о своем отпуске.
— Ну не знаю, если бы я слетал в Париж, то тоже постоянно говорил об этом.
— Ты прав, — улыбается он, — это же Франция.
Минхо глотает сразу несколько колкостей, которые мог бы сказать: в лицо и без лишней скромности, примерно так же, как раньше флиртовал. Он тут же улыбается своей мысли. Если скромности в его действиях действительно не было, то с формулировкой «в лицо» можно было поспорить. Иногда он успешно флиртовал, находясь и на других уровнях.
— А тебе понравилось в Италии? — единственное, что Минхо позволяет себе спросить.
Хенджин отвечает скромным согласием и кивком. Это напоминает, что между ними расстояние в бесконечность пропущенных разговоров.
Прежний болтливый Хенджин начал бы рассказывать про свою поездку тут же, побеждая в количестве слов даже самого болтового преподавателя. Ведь это Хенджин. Хенджин, который мог рассказывать по полчаса о том, что происходило минуту. Его невозможно не слушать, и Минхо привык вникать в каждое слово.
Только про то, что они расстаются, Хенджин предпочел умолчать до последнего.
— Уже уходишь?
Минхо не планировал прощаться. Уйти вместе с трелью напоминания на телефоне было лучшим и оптимальным планом, которому сам же Хенджин его научил. Сбегать.
— Да.
Уходя из кафетерия, Минхо старается не оборачиваться: шанс проиграть своим же установкам увеличивается. Напоследок он слышит разговор, который начинает подошедшая к Хенджину ассистентка. Ей Хенджин сможет рассказать большее. Этот глупый факт почему-то греет душу весь остаток дня, и за своими мыслями Минхо успевает закончить один из отчетов.
— Я, конечно, понимаю, что у тебя депрессия, — выкрикивает Сынмин, — но где в этом холодильнике чесночный соус?
Дверца холодильника неудачно отстукивает по затылку. В этот момент Сынмин думает, что Минхо научился материализовывать подзатыльники дистанционно, но соус он все-таки находит на нижней полке.
— Ты пришел ко мне поесть?
— Да, — честно отвечает он, — и немного для поддержки. Джисон сказал, что ты второй день не отвечаешь на его мемы в общем чате. Это серьезный звоночек.
Серьезный звоночек для Минхо — это валяющийся на постели альбом, который он откопал из самого дальнего ящика спальни. Если бы Ким Сынмин не заявился на пороге, как снег в конце февраля — не то чтобы совсем неожиданно, но вполне освежающе, — он не знает к чему бы пришел.
Один альбом и пару десятков совместных фотографий — все, что осталось от любви, прожившей больше трех лет. Останься Хенджин на несчастные две недели в Сеуле, они бы успели отпраздновать свою четвертую годовщину вместе.
Но они не успели.
— Что происходит?
— Что? — удивляется Минхо. — О чем ты?
— С тобой.
Проблема в том, что Минхо не знает.
Все то, что он тщательно выстраивал день за днем, убеждая себя в собственной прочности, оказывается карточным домиком. Первый ветер и уже сносит крышу.
— Отпусти или поговори с ним, — советует Сынмин. — Обоим станет легче. Да и меня придется кормить реже.
Когда Сынмин уходит, его «отпусти» продолжается вибрировать в голове так, словно он стоит рядом. Но Сынмин не змей искуситель и тем более не телепат, а значит отпустить просит что-то внутри; что-то настолько же глубокое, как обида, оставшаяся со дня их расставания. Минхо замечает раскрытый альбом и смотрит на него какое-то время.
В коробке под кроватью лежит еще несколько непроявленных пленок, которые «оставил» Хенджин, когда улетал. На пленке точно есть он: влюбленный и счастливый. Всё это он должен был вычистить из памяти ещё в начале дождливой осени.
Минхо вспоминает об этом, когда встречается с Хенджином на крыше их офиса за двадцать минут до начала рабочего дня.
Хенджин курит.
Дым, вышедший между его губ, ползет к небесам, но почти сразу разгоняется потоком морозного ветра. Курить зимой опрометчиво, об этом ему с удовольствием напомнят заледеневшие ладони. Минхо ничего не говорит только потому что понимает: старые привычки после Италии тяжело вывести.
В теплой стране курить проще.
— Извини, я уже заканчиваю, — встречает Хёнджин, — сейчас уйду.
— Можешь не торопиться.
Минхо догадывается, что вырастает перед ним как сонный и забитый клерк, без какого-либо остатка очарования. Бессонница, настигшая этой ночью, оставила след в синяках под глазами и смятой одежде.
— Делись, — он останавливается рядом.
Хенджин не знает, что Минхо бросил три месяца назад. Он искренне тянет тонкую полоску и зажигает между ними огонь: зажигалкой и только для сигареты.
— Ты придешь в субботу? — Хенджин делает новую затяжку. — На день рождения Чонина.
— Конечно, он же мой любимый младшенький.
Который остался рядом.
— Я тоже буду.
— Отлично.
Минхо никогда не играет по чужим правилам. Он следует по своим и заставляет других их выполнять, но с Хенджином иначе. С ним всегда получается только равноценно. Так, чтобы до колкости и предвкушения, но чаще всего — находя правила в одной и той же точке. Им не нужно громко ругаться и долго говорить, чтобы найти эту точку — они уже в ней.
— Злишься на меня? — более неуверенно спрашивает Хенджин.
— Нет, — Минхо тушит сигарету и врет.
Он злится.
Потому что чувствует все то же, что полгода назад.
Сентябрь, 2024
— Хен.
То, как Хенджин пытается добавить голосу требовательности, вызывает у Минхо искреннюю улыбку. Ему хватает всего одного движения, чтобы они оба стали тише — насколько это вообще возможно, — и Хенджин замер, прижатый горячими и сильными руками к дивану. Одно из лучших положений: с ласкающими под одеждой ладонями и такими же секретными поцелуями. После такого Джисон грозится сжечь свой диван.
Минхо старается сделать все, чтобы сожжение было справедливым.
— Они скоро вернутся из продуктового.
— Сынмин сказал нам чувствовать себя, как дома.
— О, — Хенджин догадывается. — Так это ты еще скромничаешь.
Они смотрят друг на друга долго, с привычной и нежной лаской. Только Минхо скоро начинает казаться, что что-то не так, что ласки во взгляде Хенджина куда меньше, чем тревоги.
В его сильном и замечательном Хенджине.
Он притирается щекой перед тем, как оставить под подбородком еще пару поцелуев, и щекочет грудь под серым свитером. Плотно вдавливает пальцами по бедрам и спускается ниже, чтобы провести вниз по косым мышцам. Каждое движение — массаж. Хенджина хочется расслабить и включить в привычную игру. Вызвать знакомый румянец, за который никогда не бывает стыдно, и поцеловать еще с десяток раз. В плане Минхо остается последний шаг, но Джисон прерывает их еще на моменте, когда пуговица джинс грозится быть расстегнутой.
— Вы опять? — недовольно звучит Хан, закидывающий пакеты с продуктами на кухню.
— Снова, Чаги.
— Вы же без облизывания и пяти минут не можете.
Вот оно.
Джисон оставляет на спинке дивана колу, добавляя:
— Как же вы переживете расстояние в восемь тысяч километров?
Хенджин замирает. Теперь в его глазах остается только паника.
— Что ты несешь, Джисон?
Шутку, которую Минхо пытается найти в словах друга, смывает сильной волной из попыток Хенджина заговорить. Хотя сам он оказывается безмолвной и напуганной рыбой.
— Я думал, что, — Джисон застывает тоже. — Извините.
— Хенджин?
Уверенный в том, что он знает Хенджина, как самое любимое произведение, Минхо понимает, что ошибался.
— Я расскажу, — нервно говорит Хенджин, пытаясь не смотреть на то, как скоро отдаляется от него Минхо, и вместо тяжести его тела остается одна сплошная пустота. — Я хотел поговорить сейчас. Минхо, пожалуйста...
— Говори, — на автомате произносит Минхо, стараясь улыбнуться. — Если хотел, то говори.
И Хенджин говорит обо всем.
— Так как твоя стажировка в Италии?
Джисон разливает остатки первой бутылки по стаканам сидящих в кругу.
В лицах присутствующих Минхо узнает несколько человек из старой компании. Многие из них значительно повзрослели, избавились от детской припухлости и, кажется, приобрели больше стали в характере.
Что приобрел он?
Если не считать подарка для Чонина, который он готовил за две недели до. Обычно на любой вопрос Минхо может найти вопрос сразу из приобретенного опыта, но сейчас его окружают только помехи. База данных не выдает ничего.
— Ко мне были добры, — рассказывает он. — Правда пришлось в ускоренном формате учить итальянский.
Разбалтываемая в бокале жидкость оставляет липкие следы на стенках. Наблюдая за ней, Минхо пытается разрушить внезапное чувство гордости, поднятое из глубин его крепкой на память души. У Хенджина не могло быть иначе. Он всегда добивается своего.
Повтор. Это вторая их такая встреча за последнее время.
— Давайте лучше выпьем за именинника, — Хенджин поднимает бокал, поправляя низы длинного пиджака. — Выбирай свой путь, Чонин, всегда. Ты его обязательно почувствуешь, но в этот момент придется слушать себя. И выбирать тоже. Это бывает больно, но рядом будем мы все. Не переживай.
Единственным, кто не разделяет возгласов и поддержки, которая вспыхивает после тоста, оказывается Сынмин. Он коротко улыбается, стучит краем бокала только по Джисонову, и ловит реакцию Минхо, который улыбается.
— Отличный тост, — он выпивает до дна и встает со своего места. — Скажу следующий, когда докурю. Не скучайте.
На его уход никто не обращает внимания. Джисон удерживает себя от новой оплошности и пытается отвлечься в разговоре, тем более, Чонин оказывается слишком привлекательным, чтобы его достать. Этому же примеру следуют и остальные.
Все долгие три минуты Хенджин пытается выдержать паузу: незамысловато улыбается, вертится на стуле и дважды пополняет стакан до краев. В отличие от Минхо, тошнить его не начинает. В какой-то момент он пересекается взглядом с Сынмином, сидящим всего в одном пустующем от него месте.
Да простит его Господь, но Сынмин собирается согрешить дважды за вечер. Первый раз, когда вмешивается в события вечера и чужих судеб.
— Он давно не курил, знаешь? Не курил и не влюблялся.
— Странно.
— Ничего странного, — с улыбкой. — Только прятался и пытался забыть, но никогда не переставал тобой гордиться. Подумай об этом.
Через минуту за Хенджином захлопывается дверь на балкон. Снаружи оказывается морозно, но Минхо, который не удосужился накинуть на себя даже куртку, этим наслаждается.
— Пора возвращать долги.
Минхо даже не оборачивается, когда протягивает Хенджину открытую пачку сигарет. Она оказывается совершенно новой, с оставленной на дне этикеткой. Раньше Минхо такие сразу же отдирал.
— Не буду, — отказывается Хенджин. — Хочу бросить. Как у тебя получилось?
Минхо ухмыляется, закусывая кончик сигареты во рту так, что на языке остается горький и мерзкий табак.
— Тогда о каких долгах ты говоришь?
— Разговор. Когда я рассказал, что улетаю в Милан, кое-кто просто встал и ушел. Мы даже не созвонились ни разу за это время. Даже на твой день рождения, — голос Хенджина становится тише. — Невероятно. Я не знаю, как прошел твой чертов день рождения.
Выкинув сигарету, Минхо разворачивается. Он прижимается к бортику холодного балкона спиной и вздыхает.
— Я не праздновал, остался в этот день в офисе и заработал сверхурочные.
— А я отмечал, — признается Хенджин. — Купил твой любимый торт и задул свечи в семь утра. Знаешь почему?
— Почему?
— Потому что у тебя в это время была полночь. Надеялся, что хотя бы так мы задуем их одновременно.
Они снова встречаются взглядами. Впервые за долгое время прямо, выдерживая дольше пяти проклятых секунд, но не выдерживая чувств.
— Я хотел, чтобы мы пережили это вместе. Знаешь, как все типичные идиотские пары.
— Знаешь что? — Минхо взрывается. — Я тоже много чего хотел. Например, чтобы мой парень рассказал, что подает заявку на работу в другой стране, а не скрывал это от меня несколько месяцев. Я хотел ждать ответ вместе с тобой! Волноваться, когда ты его получишь. И разорвать их письмо, если бы эти идиоты тебе отказали.
— Я не знал, — останавливает Хенджин, — что пройду. Даже не надеялся. Это была шутка, которую мы с Джисоном решили попробовать, но меня взяли. Реально взяли, Минхо, и оценили, как хорошего специалиста. И вместо того, чтобы радоваться, я постоянно волновался и думал, как сказать об этом тебе. Хотя мне нужно было это сделать, и все это время мне нужен был ты.
Контакт рушится. Минхо не смотрит в ответ, отвлекается на тусклую лампу вверху.
— Но ты выдержал это без меня. Ты молодец.
— Смеешься?
— Нет, — вздыхает Минхо. — Это искренне. Я знал, что у тебя все получается.
Хенджин хмурится.
— Откуда же?
— Джисон гордится тобой не меньше, но явно громче.
На какое-то время воцаряется тишина. Минхо наконец-то чувствует, как постепенно замерзает. В груди начинает вибрировать от холода, это оказывается не виной остатков зимнего ветра. Хенджин не сводит с него глаз.
— И что мы будем делать дальше?
— Я не знаю, — честно признается Минхо.
— Хен, — тихо зовет он. — Я тоже не знаю, но мы не можем все оставить так. Мы же не можем, правда?...
Частичка привычного Хенджина возвращается. Такого же теплого и наблюдательного, как совсем недавно. Этот Хенджин снова пытается взять за руку, но не может.
Они все еще слишком сильно похожи в глупой принципиальности.
— Расскажешь, как прошли эти полгода?
Хенджин медленно моргает.
— Про Милан, про новых коллег или язык. Может, чей-то итальянский был очень интересным?
— Язык как язык, — бубнит Хенджин, разрешая себе последний шажочек, когда переплетает ладони с Минхо, утыкаясь в его плечо лбом. — Я работал под руководством одного парня, мне кажется, что он меня ненавидит.
— Почему?
— Я постоянно показывал ему наши фотографии и рассказывал о тебе. На третий день он заявил: «sei fuori di testa»!
— Что это значит?
— Сумасшедший.
Ответ заставляет их обоих засмеяться, прижимаясь друг к другу. На балконе по-прежнему холодно. Через полчаса за ними выходит именинник. Чонин помогает согреться соджу и постепенно перетягивает их обратно в квартиру.
В это же время Сынмин грешит второй раз, когда кивает Минхо и выводит Джисона в соседнюю комнату. Хенджин успевает пошутить, что они кого-то напоминают.
Кого-то до боли знакомого и глупого.
Вечером случается сразу несколько больших шагов, но когда Минхо предлагает Хенджину переночевать у него — его квартира все еще ближе, — он забывает, что так и не успел спрятать пленку.
— Я думал, что потерял ее во время перелета. Точно помнил, что сложил в чемодан.
— А оно осталось у меня, — заканчивает Минхо.
— Извини, — просит Хенджин. — Я должен был быть умнее.
— А я терпеливее.
— Нет, перестань, — останавливает он, желание спорить стирается полностью. — Ладно, у тебя остались мои вещи?
— Да, — Минхо отходит к шкафу, — все обе твои полочки. Тебе что-то на ночь? Кажется, я недавно стирал и твою любимую футболку...
Минхо не успевает ухватить нужную вещь, как его разворачивают.
Поцелуй выходит смазанным, но настолько щемяще нежным, что внутри что-то окончательно рвется. Вероятно, это долгожданно разорванная пытка: знать насколько приятно целовать Хенджина и не чувствовать этого полгода.
— Твой язык по-прежнему такой хорошенький, — улыбается Минхо.
— Отлично. Я рад, что не потерял навык.
Снова впечатавшись в губы влажным поцелуем, Хенджин отстраняется через несколько секунд, чтобы уточнить:
— А ты с кем-то практиковался что ли?
— С воспоминаниями о тебе, — шепчет он. — Отличная фантазия и ловкость рук. Иногда помогала фотоплен…
— Ужасно.
Они целуются снова и снова. Томление, которое копилось внутри все это время, находит выход в тепле. Голова и разум могут болеть бесконечно, но стоит заболеть сердцу, и все ориентиры сбиваются до базовых настроек.
Если сердце перестает болеть, когда Хенджин оказывается рядом, то Минхо готов разнести любую установку и признать ее ничтожной, как самую глупую сделку.
Так будет всегда.