Work Text:
История начинается с трагедии момента, у которого нет ни одного свидетеля: Анакса отворачивается от солнечного зайчика, бросившегося ему в глаз с чужого наплечника, опускает веко, переживая лёгкий ожог, открывает глаз — и влюбляется так, будто Мнестия вернулась из мертвых и лично ударила его в грудь. По щелчку, с одного взгляда, мгновенно — и по определению неудачно. Когда вообще любовь с первого взгляда могла посчитаться удачной идеей?
То, что случившееся — свершившийся факт, он принимает сразу, потому что знает себя: он уже разок влетал в чувство со всего размаху. В этом проклятье всех, кто наследует Керкес — никаких тормозов и стопоров перед волей Мнестии, лучшие подружки точно знают, куда и кого бить, чтобы сразу до гроба.
Гроб тогда получился чужим; расчетливая Аглая, новое воплощение богини, жалостливо взглянула на Анаксу, которому предстояло нести урну с прахом погибшего в дом его родителей, погладила по плечу, и больше никогда не заговаривала на эту тему — лучшими подружками были Керкес и Мнестия, а Аглая и Анакса лучше всего скандалили и испытывали от процесса море удовольствия. Так и повелось.
Анакса не успел с объектом первой любви поговорить даже трех раз: механические приветствия не в счёт, а связный разговор свелся к опровержению слухов — дважды. Про Анаксу всегда было много слухов, но только избранный герой неоднократно спросил у него в лицо, правдивы ли небылицы.
Анакса тогда ответил «нет» почти не думая, а сам внутри восхитился чужой прямоте — и наглости. Наверное, в этом и заключалась ошибка. Наверное, если Мнестия снизошла и вдарила по такому, как он — надо было не языком трепать: надо было тут же будто невзначай скинуть с себя плащ, а потом повалять стража по траве, где-то в процессе претворяя теорию поцелуев в практику. И ему бы это простили со свойственным личности простодушием. Ну или на хрен послали бы, просто и популярно.
По простодушию в окружении чванливых говнюков он потом скучал еще долгие месяцы, и гадал, скольких возлюбленных Керкес Мнестия точно так же похоронила, не дав подруге-богине вкусить счастья. За века, получалось, можно было набрать на целый отряд.
Теперь гроб и похоронный костер явно нужно было готовить для себя: Мнестия, даже мертвой будучи стервой, уготовила ему любовь к златиусу с властью раздора в крови. Анакса влажным глазом смотрит на гордый разворот плеч принца каструм Кремноса, а в груди бултыхается то, что анатомически было его сердцем.
Если подводить теорию прошлого раза к практике — сейчас он должен как самая бесстыжая конкубина выяснить, какие покои Аглая выделила новой боевой единице, чтобы кремносцы не решились на захват Охемы изнутри от возмущения; пойти туда, как-то проскользнуть мимо десятков слуг наследника, устроиться в кровати — и поджидать свое наваждение.
А потом как в романе — великий воин падает в его объятия, пораженный его отсутствующей неземной красотой…
Подавив желание расплеваться, Анакса рефлекторно передернул плечами, тут же одернул себя и мысленно показал мертвой Мнестии неприличный жест.
Не будет он страдать подобной глупостью.
***
Или будет, — думает он спустя почти полгода со злым весельем. — Может, перед вполне себе надежным прогнозом собственной гибели, самое время наворотить такого, чтобы в следующей жизни хвататься за голову.
Керкес в его голове мелодично смеется, а Анакса подавляет раздраженный вздох и трет грудь, в которой крутится его, но не его ядро пламени: без этой не желанной, но важной детали, его сердце, по словам титана, вообще не будет биться.
— Я бы провела для тебя испытание, но едва ядро покинет столь удобный сосуд, ты умрешь, — безжалостно, но искренне обрисовывает перспективы богиня, и смотрит на него этими своими жуткими глазами, будто чья-то ревнивая жена выцарапала ей их. Может, это тоже какой-то из гейсов избранников Керкес и её лично, в который Анакса сам не зная, ухитрился вляпаться.
— То есть, терять мне нечего, — устало резюмирует Анакса, и выпрямляет спину, когда Керкес неопределенно ему улыбается.
А потом щелчком формирует для себя портал. Керкес в голове устало вздыхает эхом всех его собственных вздохов, потому что он опять потратил на это действие кусочек собственной души, но — Анаксе плевать.
Анакса почти мертв, так и отчего не побыть напоследок расточительным?
Завещание он оставил Аглае еще полгода назад, чтобы заклятая подруга побыла его душеприказчиком; гроб давно ждет заказчика, погребальный костер оплачен — сейчас многие оплачивают такие вещи заранее на всякий случай, надеясь только, что будет кому этот костер запалить и будет, что опознавать, ибо после черного течения люди именно что исчезают без следа.
Если от его тела после вояжа что-то останется — его благородно вернут в Охему, потому что этот воин принесет его на щите и возложит, куда укажут, в самом подобающем виде. Если останется только ядро — гроб и костер перейдут к следующему «счастливцу».
Анакса практичен, и открывая глаза, первым же делом он видит перед носом широченную грудь новорожденного бога Раздора. В шею ненавязчиво упирается наконечник божественного копья, и что-то в груди — то ли ядро, то ли сердце — взволнованно делает кульбит.
— Профессор Анакса? — тихо и явно удивленно опознает его Мидеймос, а Анакса все выразительно косит глаз, пока смущенное божество не отступает на шаг и не убирает от его кадыка оружие, чуть не ставшее причиной скоропостижной гибели и так не до конца живого мужчины.
— Кремнос всегда славился своим радушием, — дипломатично резюмирует Анакса, и поправляет воротник накидки. Потом, подумав ещё мгновение, снимает накидку вообще, отбросив её самым картинным жестом, на который в принципе способен.
Если близость состоится — он помрёт без сожалений, и накидка ему не пригодится вовсе. Если нет — у него будет повод для отступления и новые идеи для красивого самоубийства.
Когда Анакса выпрямляется и следующей начинает снимать с лица повязку, Мидей давится своим уже готовым ответом и смотрит на златиуса каким-то подозрительно ягнячьим взглядом…
— Не нравлюсь? — вздергивает бровь Анакса, и красуясь поворачивается искореженной половиной лица. Внутри поднимается придушенная злость — Анакса не собирается умирать девственником, но с тем, как расколотая душа отражается на его теле, он уже ничего не сделает. И если Мидеймосу не по нраву…
В этот момент задней стороны его шеи касается тяжелая ладонь, удерживая на месте своей тяжестью, и Анакса вздрагивает: Мидей любезно снял ради него боевую перчатку; от кожи мужчины идет жар, приписать который божественности не получится, иначе бы Аглая не ходила рыба рыбой.
Керкес в голове вздыхает вместе с ним — когда богини вообще касались в последний раз?
А потом кромки провала на лице касается горячее и мокрое, обводит из стороны в сторону, и Мидей урчит ему в самое ухо, как ни один смертный не сумеет:
— Никогда и никто еще не предлагал мне себя столь бесстыдно.
И Анакса, ощущая покалывание в пламенеющих ушах, просто малодушно радуется, что ему вообще не пришлось ничего говорить.
***
Анакса остаток жизни — благо она не продлится долго — будет мучаться вопросом, почему столько эмпирического опыта он получает в считанные часы до смерти.
Это и опыт обжигающих прикосновений, когда чужие пальцы подныривают под его жилет на плечах, и тот вдруг открывает влажную кожу, которую щекотно и коротко ласкают, проглаживая сверху вниз — как сам он расправлял лацканы плаща — цепляя соски сквозь ткань; и миг, когда пояс вдруг расшнуровывают, срывая его в пару движений и отбрасывая, как сам он отбросил повязку, а чуть взопревшей поясницы деликатно касаются все те же пламенеющие руки, поглаживая вверх и вниз, от чего по коже бегут мурашки и в груди перехватывает дыхание, когда ладони будто измеряют собой его талию.
Мидеймос не задает ему вопросов: зачем он пришел, почему сейчас, почему в его груди не бьется сердце. Он держит его за плечи, обхватывая широкими ладонями те мускулы на руках, которыми Анакса гордился бы, не стой рядом образец подобающей маскулинности, и смотрит на Анаксу, будто тот — подарок, дарованный небесами; всего лишь оглядывает сверху вниз, внимательно и жадно, а небалованному профессору и это уже ужасно льстит.
На Анаксу никогда не смотрели так, будто бы прежде не смели о нем даже мечтать, а теперь тот оказался в жаждущих руках.
Анаксу никогда не тянули за собой в переплетение темных коридоров заброшенного города, божественной волей оставив факелы чуть тлеть, давая время понять, что его ладонь тонет в чужой, большой и сильной, способной в одно касание переломать ему все пальцы, от чего в паху завязывается и тянет горячий узел, и истома пробирается под кожу — безопасное осознание угрозы возбуждает.
Профессора Анаксу никогда не толкали к стене, не обхватывали талию ладонями, не притягивали для поцелуя — и не пытались, кажется, выпить остатки расколотой души губами, лаская жадно и неумолимо, пока задыхающийся мужчина не отвернет лицо — и из мглы на него не уставятся два жадных, горящих золотом глаза, и чужие зубы не прикусят чувствительное ушко за краешек хряща. Анакса вмиг сжимается в колком, остро уколовшем все естество возбуждении, не в силах отвести взгляда, не в силах противостоять, не в силах унять пожар во всем теле — и Мидей знает это, как всякий хищник отчетливо чувствует слабость своей добычи.
Анаксу никогда не любили — и сейчас он всего себя вкладывает в эту близость, и никак не может отогнать от себя мысль, что до этого, кажется, вовсе не жил.
На ложе они оказываются только тогда, когда молодой бог оставляет на шее и плечах Анаксы дюжину укусов разной степени жадности, сдирает верх одежды до последней нитки, пощадив только бинты на травмированной руке, сбрасывает с себя дикую помесь гиматия и куртки, которую кто-то сшил для него без единого видимого шва.
Анакса к этому времени едва помнит, как дышать, Керкес в голове возбужденно шепчет что-то — наверное, голод плоти у них один на двоих, — и в сравнении с тем, как это неистощаемое присутствие ощущалось в самом начале, сейчас Анакса иррационально рад, что происходящее — либо галлюцинация перегревшегося разума сразу для обоих, либо реальность, в которой его вот-вот в первый и последний раз трахнет самый красивый мужчина, которого он только видел в своей жизни.
Мидеймос не разочаровывает ни в чем — он будто превращает в пыль собственный доспех, небрежно берется за ремень, подчеркивая рельефную выпуклость спереди на штанах, а Анакса давится слюной и закрывает тот глаз, который еще видит этот мир, чтобы впечатать в радужку увиденное. Лицо горит с такой силой, что даже странно, как это спальня не освещается даже в самом сокровенном уголке и постель не вспыхивает. Но и это не мешает Мидею в какой-то момент вжаться в его рот своим, и жар от его тела, ничем не сдерживаемый, подавляющий тепло самого Анаксы, окутывает профессора с головы до ног, пока чужие руки стаскивают с него тесные штаны и совершенно неуместные туфли.
Наверное, это все-таки жар божественности, — смазанно думает мужчина, и тонет в бесконечных поцелуях, пьянея, сам не помня, как зарывался пальцами в светлые космы, как цеплялся, как обхватывал шею руками и заваливал на себя, дурной от похоти и ненасытного желания, пульсирующего где-то внутри, будто голод, на который он прежде даже внимания не обращал, вернулся и начал пожирать его.
Потом вдруг кусочек памяти будто бы выпадает — Анакса открывает глаза уже под Мидеем, и в первый момент ошеломленно моргает, чувствуя его внутри, а потом надрывно стонет от почти мучительного удовольствия, и ощущает стоящие в глазах слезы. Тот двигается вглубь рывками, горячо выдыхая, держит за задницу до синяков. Мускулы на руках бугрятся, когда он напрягается и расслабляется снова и снова, а Анакса никак не может вспомнить, как его готовили, и обещает Керкес кары за этот несанкционированный захват тела, как только та появится.
— Приятно, когда у тебя один партнер, а не попеременно два, — ухмыляется ему Мидей. Анакса, если бы его в этот момент не качали на члене, вышибая толчками сам воздух — огрызнулся бы, закатил глаза: он не выбирал, в каком смысле унаследовать ядро Керкес, и вообще спасибо, что не помер, но не от всей души.
От каламбура по поводу «всей души» тянет мерзко посмеиваться — шутка для него одного.
Потом в голове оседает это «один, а не попеременно два», и Анакса непонимающе моргает. Потом хочет еще более непонимающе ощупать свое лицо, потому что что-то в нем теперь сделалось не так —
Но Мидеймос выбирает именно этот момент, чтобы задрать его бедра, согнуть пополам, развести ему колени и начать двигаться со всей неистовой яростью раздора, не иначе, потому что Анакса широко открывает глаза и не может заткнуться, даже когда закрывает рот, потому что всхлипы, стоны и ахи срываются сами. Удовольствие бьет между ног, где-то внутри, смазка — он не знает, откуда ее столько — пенится и вытекает наружу, пачкая ему мошонку, и Анакса еще успевает подумать дурацкую мысль — «хорошо, что Керкес хоть не во всех смыслах под себя тело перестроила» — когда Мидей обхватывает его член пальцами, и от горячего влажного жара, вдруг охватившего плоть, Анакса и кончает сам на себя, не сумев остановиться.
Мидей не стаскивает его с пика удовольствия — лишь замедляется и дразняще толкается время от времени, пока он пытается перевести дух, и Анакса всякий раз поджимает пальцы на ногах и царапает чужие плечи, потому что это единственное, до чего он может дотянуться в таком положении. Он чувствует себя разбитым, разрушенным, и одновременно — склеенным и обновленным, и после такого, кажется, даже умирать не жалко, хотя конечно же покой придет лишь тогда, когда божество над ним насытится и получит свою долю удовольствия.
Анакса все равно любуется мужчиной, чьим амантом ухитрился стать, и даже если это разовое событие — профессор не жалеет. Он кивает, давая отмашку продолжать, когда чувствует, что продолжение не выжжет ему разум в ослепительной белизне перевозбуждения, похожего на пытку. Мидей забрасывает его ноги себе за спину, где Анакса с удовольствием скрещивает лодыжки, а потом склоняется к нему для поцелуя — такого сладкого, упоительного и нежного, что Анаксе хочется просить вытащить из него долбаное ядро долбаной Керкес именно сейчас — чтобы умереть и даже не узнать, от чего, с улыбкой на губах, влюбленным и счастливым.
Вместо этого он молчит, чувствуя слезы в поцелуе — умирать не хочется. Но он уже выбрал.
И он молчит, целует отчаянно, всей сутью улавливая, как время все стремительнее подходит к концу.
Мидей кончает — тяжело, всплеск тепла где-то внутри тела, — чувствительно толкается пару раз на рефлексах, и Анакса губами ловит его какой-то сокровенный, будто с боем вырванный стон. Тепло расползается по всему телу, когда Мидеймос поднимает вызолоченные ресницы: глаза светятся в полумраке, наполненные силой, и Анакса проводит ладонью по рельефной спине, поощряя опуститься сверху.
Они переплетаются, стоит Мидею вытащить. Анакса лучше понимает, почему лишенная касаний, Керкес заплела, заполонила землю своими корнями и древесными стволами: голод по близости такой отчаянный, что плакать хочется еще сильнее, и он жмурится, вытирает мокрое со щеки, и только после этого понимает, что слезы стекли по той половине лица, где у него уже давно не было глаза в принципе. На всякий случай, он проверяет еще раз, но там, где еще недавно зиял провал, кое-как скрытый маской, будто темнота из полости разбитой глиняной вазы, у него ничего нет — ничего, к чему он успел привыкнуть.
Глаз видит — и видит отлично, а на груди не расползается больше обрамленная контурным вырезом голодная сосущая круговерть мерцающих звезд, откуда он вырывал кусочки души особенно рьяно, пуская на всякое достойное алхимика и ученого дело.
А еще, Керкес молчит. Молчит и не отзывается. Ее присутствие поблекло, стираясь, и вот теперь Анаксе становится страшно.
— Что ты сделал? — шепчет мужчина, натыкаясь на внимательный золотой взгляд, и во мраке так же отчетливо видно, как молодой бог опускает веки.
— Променял смерть уставшей безумицы на твою жизнь, — без колебаний отвечает Мидеймос, и говорит раньше, чем Анакса находит слова, которыми сможет описать все, что он думает: — Испытание титана — это усложнение жизни претендентам. Ты же не думаешь, что Трибиос сначала нашла вход в вихрь сотворения, а потом приняла ядро Янус?
О первой богине с тысячелетним стажем Анакса вообще старался не думать — дева Янусополиса, запустившая отсчет до катастрофы, после путешествия в прошлое выглядела упрямой мстительницей, пустившей мир к точке абсолютного разрушения. Анакса был там, слушал то, что можно было подслушать, подсматривал то, что позволили подсмотреть.
Однако резон в словах Мидеймоса имеется: испытание титана Трибиос проходила в эпоху, когда Охема еще не была такой, как теперь — так, деревенька на склоне горы с прекрасным видом на окрестности и драгоценными источниками Фагусы в центре композиции; в месте, куда даже титаны спускались отдохнуть душой и телом. Значит и столкнуться лбами со своим упрямым донором ядра пламени ей пришлось не так, как тому же Мидею — Никадор даже в пересказе Аглаи выглядел редкостной дрянью, а уж со слов Фаэнона и вовсе запредельным мудаком.
— Я не хочу гадать, что ты натворил, я хочу знать наверняка, — почти взмаливается Анакса, чувствуя, как начинает пульсировать в висках усталость. Мидей незамедлительно касается губами особенно бесяче дергающейся под кожей жилки, и та мгновенно утихает, вызвав у мужчины облегченный вздох.
— Я заставил Керкес потратить силы на восстановление твоей раскрошенной как хлебный мякиш души и этим ускорил процесс принятия телом ядра титана разума — в обмен на разделенную близость, Керкес перестала упираться и чинить препоны твоему перерождению. Она хотела, чтобы ты сам понял, что она сделала, — Мидей вздыхает и утыкается лбом в лоб Анаксы. — Никогда не встречал такую ненасытную женщину, еще и намеренную заставить чужое тело слушаться себя не хуже хозяина, чтобы прочувствовать все грани удовольствия. Воистину, нет препятствий для гения.
— Она передала мне свою божественность с расчетом на невозможность извлечения ядра до его окончательной стабилизации в теле, — осознав ситуацию шепчет себе под нос Анакса. — Чтобы защитить от черного мечника. И сверх этого — украла у меня память о том, каким был мой первый раз.
— Первый раз? — вскидывается Мидей, и Анакса вспыхивает, поняв, что проболтался. — Ты пришел ко мне, чтобы я провел тебя, уже наполовину бессмертного, через первый раз?!
— Я пришел, чтобы не умирать девственником, потому что умереть пришлось бы, — огрызается Анакса. — Аглая собиралась выдрать из меня ядро, чтобы погрузить в вихрь сотворения к остальным; у меня было не так много времени, и я выбрал пойти к тому, кто точно позаботится о возвращении ядра Керкес в Охему, потому что Мнестия даже с того света неравнодушна к своей подружке и всячески меня изводит: из всех жителей Рощи и Охемы, из всех златиусов, влюбиться с первого взгляда мне случилось в тебя!
Анакса загнанно дышит — спонтанная исповедь оставляет его опустошенным и испуганным, когда Мидей замирает и смотрит на него, даже не моргая, несколько долгих минут.
— Аглая не смогла бы «выдрать» из тебя ядро, даже если бы вскрыла тебе грудь, — устало и весомо доносит Мидей спустя некоторое время, никак не комментируя его вспышку. — Ты менялся — медленнее, чем когда титан принял и одобрил преемника, потому что она тоже не собиралась уходить невинной девой, но быстрее, чем если бы ядро в тебя вложили, а титан решил упрямиться. Она выбрала достойного еще во время нападения на Рощу, и если бы тогда я знал чуточку больше…
— То я бы не пришел, — выдыхает Анакса, и тяжело роняет на постель голову. — Но долбанная Керкес… со своей гребаной Мнестией… украсть мой первый раз…
Мидеймоса неожиданно разбирает смех, и Анакса скептически смотрит, как посмеивающийся бог откатывается в сторону, и как сдавленные смешки плавно перерастают в раскатистый хохот до слез в уголках глаз, когда Мидей перестает сдерживать себя.
— Если тебе так принципиально помнить свой первый раз — можем просто повторить его снова, — намекает ему мужчина с типично воинским бесстыдством и приглашающе проводит рукой по своей груди. Анакса облизывает пересохшие губы.
— Звучит хорошо, — признает ученый спустя минуту, и под одобрительный рык любовника перерождающийся бог разума оказывается втянут в горячий приветственный поцелуй.
***
Следующее древо разума выросло и оплело собой руины каструм Кремноса, навсегда оставив своим божественным присутствием Рощу Муз, но никто так и не осмелился спорить с новой родившейся из этого события философией, что сила рождена защищать разум, а разуму должно направлять силу — потому что никто так и не сумел высвободить новое божество из объятий его безбашенного возлюбленного раздора, как и доказать паре обратное.
Среди жителей Кремноса стало модным выбирать себе спутника именно среди ученых, уподобляясь собственному богу и царю, — даже если тот отверг царский титул, в остальном пример Мидеймоса из рода Горго оказался заразителен. Кремносцы, как прежде их предки, носились за каструмом и своим богом, и им было плевать, будет ли ими править их избранный царь — они просто хотели домой, и мало-помалу, улицы города все равно наполнялись жителями, приветствующими своих богов.
Среди ученых Рощи, осиротевших без Керкес в одночасье, стало модным до пенной слюны спорить друг с дружкой о путях школы нового божества разума, но Анакса всегда прохладно относился к этому брожению — время для него уже прошло, — и до «ищущих истины» снисходил неохотно: гораздо чаще к явившимся под стены Кремноса для диспутов умникам нисходил бог раздора, раздавал затрещины, советовал подумать еще раз, прежде чем орать, и возвращался взимать с возлюбленного плату за работу привратником. Жители потешались над задирающими нос учеными, спотыкающимися даже на выражении и обосновании собственного мнения, потому что переспорить непосредственно твердолобых кремносцев не смог даже их бог, а уж тот свои приказы давал недвусмысленно.
К несчастью, Мидей просто не осознавал мерю любви его людей к нему, а прогонять Анаксу, без вихря сотворения тяжело вступающего в силу, он даже и не думал — хватало того, что Аглая без устали зазывала заклятого друга появиться в Охеме и ответить за свой преступный побег с причитавшимся не ему ядром. Анакса фыркал и просил спросить у останков Мнестии, по чьей вине он вообще был вынужден появиться в Кремносе. Ткач молчала, но по словам посыльного, улыбалась так многозначительно, что Анакса быстро уверился: любовь с одного взгляда ударила его по голове не на пустом месте, и что выбрать, на кого обратить благосклонный взгляд, ему помогли. Загадочно молчащий на это химерье ворчание Мидей подозрения лишь укреплял, но сознаваться, что был покорен роковым ворчуном с первой полуфразы, отказывался.
Сила и разум, вдвоем они успешно боролись с нашествием черного течения еще долгие месяцы, выигрывая Преследующим пламя фору для поиска других избранных героев пророчества.
И когда на плиты перемещающегося Кремноса наконец-то ступила нога нового Кефала, нового бога творения, оба вздохнули с облегчением, среди полных людей улиц в своей манере приветствуя возвращение старого друга.