Chapter Text
— Гарри! Ты уже видел?
Отлепляю взгляд от учебника по гармонии. Строчки теории и обилие музыкальных задач действуют усыпляюще, и мне никак не удаётся сосредоточиться. Уже третий час сижу в коридоре Королевской академии музыки, сиротливо приткнувшись на стуле у стены. Жду следующее занятие. Криво накорябанное на нотном листе нечто минут через десять попытаюсь выдать за сочинённую фугу, хотя понимаю, что профессор Бинс наверняка не оценит моих творческих порывов.
Вчера я спал всего три часа и снова не успел уделить должного внимания домашней работе. Поднимаю взгляд на Рона. Друг стоит, блестя глазами, смотрит на меня так, будто ему на голову внезапно золото посыпалось, и протягивает какой-то бумажный лист.
Скашиваю глаза.
— Ты её оторвал, что ли? — в руках у него мокрая от снега афиша, с обратной стороны которой ещё даже клей не засох.
Рон плюхается рядом на жесткий, весь в трещинках, стул.
— Недавно повесили, ну я и не удержался. У меня ж мобильника нет, чтобы сфоткать. Отодрал прямо от тумбы.
Осторожно беру у него мокрый лист плотной бумаги. На афише нарисован черный силуэт за роялем, под лаконичным рисунком крупным, витиеватым шрифтом выведено имя, ниже дата, время и место концерта. Силуэт пианиста, заключённый в узорчатую рамку, мог бы принадлежать любому абстрактному человеку, играющему на инструменте, если бы не одна деталь — волосы. Нарисованный музыкант откинул голову назад, и волосы невесомым веером взлетели вверх. Это была его фишка, и художники не забыли добавить её в дизайн афиш, развешанных по Лондону. Обычно пианисты убирают волосы назад, чтобы они не падали на глаза и не мешали играть, но только не он. Он никогда не пленял чёрный шёлк лентами и кожаными шнурками.
— Альберт-холл? Рон, ты представляешь, сколько будут стоить билеты на Снейпа в Альберт-холл? Не менее двухсот фунтов на дальний ряд.
Друг хитро улыбается и показывает ещё одну бумажку, что выглядит немного более приличной, чем помятая афиша. Это банковский чек.
— Откуда такие богатства?
— Заработал, — улыбается Рон. Люблю его улыбку: открытую, искреннюю. Что бы ни случилось в моей жизни, Рону просто нужно потрепать меня по плечу здоровенной веснушчатой лапой, скорчить сочувственную гримасу — и всё уже кажется не таким беспросветным.
— Тебя лишили стипендии, где же тебе удалось заработать столько денег за такой короткий срок? — улыбаюсь я, засунув учебник по гармонии в сумку, всё равно уже ничего решить не успеваю. — Ты еще в прошлом месяце был на мели.
— Да так, подвернулось одно дельце, — пожимает плечами Рон. — Ты не переживай, скажи лучше: нам хватит на три билета?
— О чём вы шепчетесь так загадочно, мальчики?
Оборачиваемся. Из глубины консерваторского коридора к нам идёт Гермиона. На её плече висит тяжёлая сумка с клавирами, под мышкой зажат футляр с флейтой. Лёгкие, длинные каштановые волосы летят за ней — так стремительна её походка. Она вся — тонкая, гибкая, худенькая, прелестная. Гермиона — моя однокурсница, но учится не на фортепианном, а на духовом отделении вместе с Роном.
— Где твой фагот? — недоумённо спрашивает девушка у Рона. Духовики вечно таскают с собой музыкальные инструменты повсюду, потому что могут. Я вот не могу положить в чехол рояль и закинуть за спину. А насколько проще было бы жить…
Воображаю: был бы я волшебником, первое, чему бы научился — уменьшать предметы. Пришел домой, вынул из кармана пианино, взмахнул палочкой и увеличил, позанимался — уменьшил обратно, и никаких тебе расписаний. Студенты фортепианного отделения вечно грызлись из-за самостоятельных занятий. Большинство из них жили в кампусе, где, понятное дело, инструмент поставить было негде, аудиторий не хватало на всех, а заниматься нужно было по три-четыре часа в день. Конечно, столько времени академия не могла выделить для своих студентов. Приходилось как-то перебиваться урывками.
— Фагот в классе, а что? — моргает Рон с растерянным видом.
— Так у нас оркестр через десять минут, — напускается на него Гермиона, — ты забыл? Его же перенесли с пятницы на четверг! Бегом за инструментом, может, успеешь.
— Вот чёрт! — восклицает Рон. Он быстро прячет чек в нагрудный карман куртки, (почему-то я думаю, что он не хочет, чтобы Гермиона его видела), потом машет мне и бежит за фаготом.
Девушка качает головой и поворачивается ко мне. Я беру у неё тяжёлую сумку с огромными книгами и папками с оркестровыми партитурами.
— Что ты опять набрала в библиотеке?
— Клавир по музлитературе. «Орфей и Эвридика». Мы же будем отчитываться в конце семестра.
— До конца семестра ещё три недели.
— А ты думаешь, клавир — это тебе детская книжечка? Прочитаешь за вечерок? — беззлобно улыбается она.
Я тоже улыбаюсь.
— Что это?
Смотрю на афишу у меня в руках. Гермиона заглядывает, глаза её делаются круглыми.
— О! Он приезжает в Лондон! — её девичий голосок взвивается вверх и отдаётся эхом по пустому коридору. — Гарри, это же прекрасно! Он так давно не был на родине. Ты пойдёшь?
Я вздыхаю и снова опускаю взгляд на поникшую афишу.
Его слава в музыкальных кругах была старше меня. Вот уже двадцать пять лет имя на слуху, и даже далёкие от классической музыки люди знают, кто такой Северус Снейп.
Свою концертную деятельность он начал в одиннадцать, когда меня ещё не было на свете. Необычайно одарённого молодого человека из провинции назвали новым Моцартом, и он многократно подтвердил свой титул.
Лауреат всевозможных конкурсов, пианист с мировым именем, автор нескольких книг. Пять лет назад он получил из королевских рук орден Британской империи за вклад в музыкальное искусство. Концерты! Сольные, со скрипкой, с любым составом инструментов, с симфоническим оркестром! Лучшие сцены мира — Лондон, Париж, Вена…
Я просмотрел в интернете все его концерты и прочитал о нем всё, что смог найти, где хоть отдалённо упоминалось его имя.
— Боюсь, после посещения Альберт-холла придётся довольствоваться хлебом и водой.
Гермиона прикусила губу.
— Рон предлагал тебе деньги на билет?
— Ты знаешь, где он их взял?
Она пожимает плечами.
— Он много работал в последнее время, — говорит она неуверенно, — недаром же его чуть не выперли и лишили стипендии за прогулы и неуспеваемость. За него вступилась профессор Спраут. Сказала, что “если исключим Уизли, оркестр останется без фаготиста прямо перед рождественским концертом”. Ты, кстати, включён в программу.
Поднимаю брови.
— Я не успею доучить это полотно за месяц, почему они включили меня в концерт?
— А что ты играешь?
Профессор Люпин в последнее время был мной недоволен. В августе он дал мне на разбор Листа. Я справился только потому, что уже играл это произведение в колледже и вовсе не учил его с нуля, а просто вспомнил. Удивившись моим способностям, Люпин предложил мне первый фортепианный концерт Чайковского, и вот тут-то я забуксовал. Как ни старался — мне не хватало техники и мощи в руках. А с тех пор, как стал подрабатывать, времени для многочасовых занятий совсем не осталось.
— Вы способный молодой человек, — мягко говорил Люпин, — но вам не хватает организованности. Занимайтесь больше, Гарри, не ленитесь.
Всё это я без особой охоты пересказываю подруге, и её бледное лицо становится румяным от возмущения.
— Гарри! Почему ты сразу не объяснил всё профессору Люпину?
Я опускаю взгляд. Возле класса теории музыки уже стали собираться наши однокурсники, и мы медленно примыкаем к галдящей толпе. Не хочется сознаваться Гермионе, что в собственной никчёмной жизни мне нечасто удавалось кого-то впечатлить, и когда Люпин щедро одарил меня похвалой за столь быстро выученный музыкальный текст, я просто не смог вымолвить ни слова. Настолько мне было приятно слышать добрые речи. Когда открыл ноты концерта, стало сразу понятно: я не смогу это сыграть. С полными сомнений глазами я повернулся к Люпину, чтобы сообщить об этом, но профессор бодро заверил меня:
— Ну-ну, не страшитесь, мистер Поттер. С вашими способностями вам это по плечу. Просто позанимайтесь лучше.
И я снова промолчал.
— Какой у тебя сейчас урок? Хочешь, возьми мой класс для занятий. У меня сорок вторая аудитория на пять часов вечера забронирована.
— Я иду на полифонию, потом на композицию, а потом… на работу ещё…
Гермиона отводит с моего лица длинную прядь черных волос, слегка задевая дужку очков.
— Тебе снова надо постричься, Гарри, — тепло говорит она, — скоро твои волосы будут на клавиатуру падать. Как у Снейпа.
«Как я её люблю, — думаю я, провожая подругу до оркестровой и отдавая сумку с тяжелыми книгами. — Её и Рона. А больше мне и некого любить».
И меня, кроме них — некому.
— Всё равно, — говорит Гермиона уже в дверях. Её обходят, недовольно косясь. Тучный Гойл втаскивает в дверной проём огромную тубу, и девушке приходится посторониться, так что из-за створки выглядывает лишь лицо с заострённым носиком, — пользуйся моим временем для занятий. Я могу и в коридоре на флейте поиграть.
Девушка смотрит секунду за мою спину в поисках Рона, но его нет, так что она вздыхает, машет мне рукой и скрывается в оркестровой.
Рон чуть не сбивает меня с ног на лестнице.
— Ой, прости, дружище, — он быстро суёт уже знакомый чек. На его плече висит длинный узкий чехол для фагота. Я в изумлении держу в руке мятую бумажку.
— Да ты что, это же твои деньги! Зачем они мне?
— Гермиона, когда увидит сумму, будет спрашивать откуда у меня столько, а я пока не хочу ей ничего объяснять, — шепчет друг торопливо, — это на билет. Я отдаю тебе на хранение. Сходим на Снейпа все вместе и не на самый дальний ряд. Гермиона тоже этот концерт ждала.
— Рон, а правда, откуда?..
— Некогда, Гарри, Спраут с меня шкуру сдерет за опоздание. Потом.
И рыжая макушка скрывается за углом. Я прячу чек на семьсот фунтов в сумку, вкладывая между нотных листов, и направляюсь на занятие в противоположное крыло академии.
Профессор Бинс, низенький, тщедушный до прозрачности старичок, только качает головой на моё опоздание, но разрешает сесть и присоединиться к уроку. Стретты, интермедии, контрапункты — всё сливается в один монотонный шепот. Бинс говорит очень тихо, к тому же, имеет привычку, читая лекции, закрывать лицо рукой, отчего слова, и так не слишком внятные, становятся вовсе неразборчивыми.
Я скучаю на последней парте, вяло конспектируя долетающие до меня обрывки предложений. Ничего, прочитаю в учебнике сегодняшнюю тему, или пойду в библиотеку, найду там что-нибудь про контрапункты. Мысли плавно ускользают от полифонических тем в воспоминания.
С Роном мы познакомились в начальной школе. Я улепётывал от братца и его дружков, подкарауливших меня в очередной раз. Что им всем надо было от меня, я не понимаю до сих пор. Почему некоторые дети видят смысл существования в том, чтобы бить других детей: тех, кто послабее? Я сдуру залетел в тупик между углом школы и старой котельной, прижался спиной к дощатому, обшарпанному забору, молясь, чтобы они меня не нашли.
Молитвы не дошли до адресата. Кузен с дружками появились через минуту и зажали меня в углу.
— Вот и малютка Потти, — просюсюкал Полкисс, высокий для восьми лет пацан. — Что, не успел нынче убраться с дороги?
— Куда идёшь? На скрипочке своей пиликать? — это уже Малькольм, белобрысый и противный, как крыса.
— Я не играю на скрипке, идиот! — прошипел я.
За «идиота» меня тут же толкнули в грудь, и я ощутимо приложился локтём и затылком об забор.
— Что это у тебя? А ну, дай! — взгляд Полкисса упал на нотную тетрадь, которую я прижимал к груди.
Я не успел увернуться от рук моего кузена Дадли. Он грубо вырвал тетрадь, сминая страницы, открыл и некоторое время осматривал точки и крючочки, расположившиеся на пяти ровных линеечках, затем бросил на землю и, издевательски ухмыляясь, наступил ногой
С каким старанием и любовью я выписывал вчера эти ноты! Медленно и осторожно рисовал изогнутые скрипичные ключи. А теперь листы смяты, разорваны и втоптаны в грязь.
— Ха! Смотрите, Потти сейчас расплачется!
— Эй!
Звонкий мальчишеский голос вмешался в разборку. Возле угла стоял рыжий высокий мальчишка, весь в веснушках. Школьная форма на нём была поношенная, рюкзак тоже не первой свежести, но вид был воинственный и бесстрашный. Дадли с дружками уставились на него.
— Трое на одного, так, что ли? — крикнул мальчишка. — Не честно!
— Тебе чего тут надо? Ты кто такой вообще?
— Я знаю, кто это, — с презрительным смешком сказал Малькольм, — это Уизли! Это те, у которых полно детей, и они все по очереди донашивают друг за другом шмотки! Переехали недавно из какой-то деревни.
Дадли зашелся противным смехом. Я смотрел поверх плеча кузена на рыжего мальчишку, у которого от гнева расцвели красные пятна на щеках, а потом вдруг изо всех сил толкнул Дадли в спину.
Мой кузен всегда был упитанным мальчиком со здоровым детским жирком. Если уж такая масса упадёт на кого-то, то пиши пропало. Дружки, сбитые телесами Дадли, попадали, как кегли. Я подхватил тетрадь с земли и дал стрекача.
— Бежим! — мы с рыжим, не сговариваясь, рванули в одну сторону. Погоня была короткой, нам удалось запетлять между домами и скрыться.
Когда мы оба остановились, дыша через раз из-за колотья в боках, взглянули друг на друга и рассмеялись.
— Рон.
— Гарри.
Мы пожали руки. Рон кивнул на тетрадку.
— Что это у тебя?
— Нотная тетрадь, — с вызовом сказал я, уже готовый защищаться. Почему-то в детском коллективе тех, кто интересуются чем-то кроме дурацких компьютерных игр, не слишком жалуют сверстники. — Я хожу в музыкальную школу.
— Я тоже, — сразу ответил Рон, улыбаясь. — Мы сюда только переехали, и теперь, наверное, в твою буду ходить.
Улыбаюсь и поудобнее устраиваюсь на парте: подпираю голову другой рукой, с правого переваливаюсь на левый бок. Совсем теряю нить лекции.
Гермиона появилась в моей жизни позже. Она перевелась в нашу школу посреди учебного года в шестом классе. Девчонки сразу невзлюбили высокомерную выскочку, с первых дней потеснившую всех отличниц в рейтинге. Первое время она крепилась, терпела насмешки, а потом её подставили.
Рон принёсся ко мне в спортзал, вопя, как ненормальный.
— Гарри, Гермиона!
— Что? — я отвлёкся и получил мячом в лицо. Очки ожидаемо хрустнули. Одноклассники противно заржали.
— Её девчонки в кабинет к Филчу заманили!
Филч был школьным завхозом, чья ненависть к детям по силе могла сравниться только с его любовью к кошкам. Ходили слухи, что дома у него двенадцать кошек, и вся его одежда пропахла специфическим кошачьим духом. Он слонялся по школе, как ворчащая туча, и то и дело налетал с проклятиями на учеников за самые малые провинности. Старшеклассники рассказывали истории о том, что в его кабинете хранятся кандалы, чтобы приковывать непослушных учеников цепями к стене. Те, кто был понаглее — давали отпор завхозу, но начальная школа боялась его до дрожи в поджилках.
— Что они ей наплели? — спросил я на бегу.
— Что её вызывает мисс Синистра, — взволнованно ответил Рон. — Гермиона в школе недавно, не знает ещё, что и где находится.
Мы добежали до двери, на которой значилось: «Аргус Филч. Завхоз». Рон подёргал ручку, дверь не поддалась.
— Чёрт! — воскликнул Рон — Они её заперли!
С той стороны послышалась слабая возня, и мы синхронно припали ушами к двери.
— Гермиона! — позвал Рон, — Ты там?
— Рон?
— Да, это мы.
— Гарри?
— Кто тебя запер?
— Они втолкнули меня в комнату и захлопнули дверь, — судя по голосу, она старалась подавить рыдания.
— Вот чертов тролль! — выругался Рон. — Он её убьёт, если увидит. Решит, что она к нему влезла. Что делать?
— Так, где взять ключ? — спросил я, приглушив голос.
Рон смотрел на меня отчаянно: дубликат ключей мог быть только в кабинете завуча. Лезть туда не хотелось, но Гермиону надо было спасать. Только мы хотели направиться добывать ключ, как в коридоре послышались знакомое шарканье и скрип колёсиков филчевой тележки со швабрами. Времени на раздумья не осталось. Тогда я, сам не зная, как такое взбрело мне в голову, добежал до угла, из-за которого не было видно двери кабинета, и бесстрашно выскочил прямо под колёса. Удар был весьма ощутимым. Швабры, щётки, чистящие средства, грязная вода из ведра, в котором были замочены какие-то тряпки, и прочее богатство посыпалось из перевернутой тележки. Я громко завопил с пола, пав жертвой тележкокатастрофы (и почти не играл: ногу придавило тяжёлой ручкой). Филч, чертыхаясь, бросился собирать свои драгоценные щётки — до меня, лежащего и вопящего, ему не было никакого дела.
Рон, подобравшись ближе, проворно стибрил внушительную связку ключей, которую завхоз выронил, и помчался спасать Гермиону.
— Вставай, парень! — ревел Филч. — Гоняете, как сумасшедшие, того и гляди головы себе проломите! Ну, вставай, чего лежишь?!
Поскольку я слышал, как Рон лихорадочно гремит ключами за углом, вставать не спешил.
— Ой-ой, мистер Филч, вы сломали мне ногу!
Вокруг уже стали собираться любопытные. Кое-кто уже ржал в голос, а некоторые ещё и снимали. Быть мне теперь звездой ютуба!
Завхоз заметно струсил.
— Как я тебе ногу мог сломать, ты что говоришь? — пробормотал он, озираясь по сторонам: в коридорах стояли камеры. — Ты сам на меня выпрыгнул!
— Вы на меня наехали! — кричал я. — Ай, как больно!
Звон за углом прекратился. В плотном кольце обступивших нас учеников я увидел красную физиономию Рона. Он кивнул и тут же скрылся.
Я сразу перестал завывать, отнял у Филча конечность, с которой тот уже успел снять ботинок, чтобы оценить масштаб трагедии, и бодро поднялся на ноги.
— Мне лучше, извините, мистер Филч.
Я уже направился в класс, но вернулся забрать из рук немигающего завхоза свой ботинок. А потом удалился под взглядами изумлённых учеников.
Немного позже Гермиона, краснея, благодарила, а мы отмахивались. И нас стало трое.
— Мистер Поттер, ваш черед.
Я выныриваю из воспоминаний так резко, словно меня ударили. Профессор Бинс и однокурсники смотрят на меня и чего-то ждут. Я поднимаюсь на ноги и напряжённо улыбаюсь. Стараюсь хоть что-то вспомнить из последних слов лекции.
— Ваша фуга, мистер Поттер, — шелестит Бинс. — Домашнее задание. Все уже продемонстрировали, остались лишь вы.
Я облегчённо вздыхаю и вытаскиваю помятый нотный листок, пристраиваю его на пюпитр. Бинс никак не комментирует состояние моей работы, лишь готовится слушать. И я играю собственное сочинение, сделанное за пять минут на коленке. Мне стыдно. Если бы я уделил должное внимание домашней работе, фуга получилась бы краше.
Когда я заканчиваю, Бинс некоторое время молчит, а потом тихо выдаёт:
— Если бы я не был уверен в обратном, я бы сказал, что это Гендель.
Что?!
Я удивлённо оборачиваюсь. Однокурсники сидят с кислыми лицами. Одна только Лаванда смотрит на меня растроганными глазами. Что в моей торопливой кривой писанине могло её растрогать — вопрос.
— Мистер Поттер, — Бинс прерывается и многозначительно кашляет, — у вас талант к сочинительству. Почему вы поступили на отделение фортепиано?
«Ничего себе вопрос!». Я на мгновение теряюсь.
— Мне нравится исполнять музыку, сэр.
Профессор кивает и задумывается на секунду.
— Сегодня оценку получает только мистер Поттер. Всем остальным переделать фуги к следующему уроку. Мистер Финниган, то, что написали вы, вообще на полифоническую форму не похоже.
Я чувствую укол совести. Симус — мой сосед по комнате, и я видел, как вчера он два часа сочинял свою фугу. А у меня получился Гендель за пять минут. Немыслимо! Вот бы мне так же везло с концертом Чайковского…