Work Text:
— Я тебя люблю.
Он поднимает на меня взгляд.
Сегодня в ресторане многолюдно, и, возможно, я ошибся с выбором заведения. За круглыми столиками сидят семьи с детьми, снуют официанты, едва не сталкиваясь подносами, сутолока, суета, шум. Не слишком подходящая атмосфера для приватного разговора.
— Ничего себе.
У Гарри есть приятная черта: он не удивляется. При всей его эмоциональности, когда дело доходит до невероятных вещей, он поразительно сдержан. Вот и сейчас смотрит, скорее, с любопытством. Даже бровь не дрогнула.
— И как я должен воспринимать твоё пылкое признание?
Пожимаю плечами.
— Как угодно.
Он окидывает взглядом меню, жестом подзывает официанта. Делает заказ. Кажется, рыбу? Я не расслышал. За пять лет отношений так и не удосужился запомнить, что он предпочитает.
Движения у него плавные, но чёткие. Они всегда такими были? Мне помнится, казалось, что он постоянно везде носится и размахивает руками. Ходить спокойно Поттер не умел и жестикулировал от души. А ещё он смеялся. Часто, много и громко. Сейчас Гарри даже не улыбается. На его лице — застывшее выражение вежливого недоумения.
— Сэр? Вы выбрали? — официант обращается ко мне явно не в первый раз.
— Я ещё думаю.
Гарри провожает его взглядом.
— Ты верен себе. Мы не виделись год, а ты… начинаешь разговор с провокации.
— Я подумал, что лучше поздно.
Он усмехается.
— В нашем случае — это не поздно, а уже неуместно. Тебе не хватило пяти лет, чтобы сказать. Почему сейчас?
— Потому что это правда.
Пальцы Гарри ласкают бокал с водой. Скользят вверх по влажному стеклу, собирая капли, потом вниз, оставляя прозрачные полосы. Движения приковывают взгляд, в памяти всплывает яркий образ этих пальцев на моём члене. Они также скользили. Медленно и ненавязчиво, вверх, а потом вниз. Он знал, как мне нравится. Интересно, за год успел забыть?
— Давай кое-что проясним, — говорит Гарри, возвращая меня в реальность. — Ты вытащил меня с работы, оторвал от дел, чтобы — что? Сообщить эту потрясающую новость?
Язвит. У меня научился.
«Поттер, если ты станешь повторять эти слова снова и снова, думаешь, я лучше их запомню? Я уже слышал, что ты меня любишь, люди, обычно, усваивают информацию с первого раза».
— Твоя сова чуть не вынесла мне окно в кабинете. Я думал, начался конец света. Ты был очень… настойчив в своём письме.
— Не ожидал, что ты согласишься встретиться, учитывая…
Густые чёрные брови приподнимаются.
— Учитывая наш последний разговор?
«Ненавижу тебя! Ненавижу! Я жалею о каждом дне, о каждой минуте, проведённой рядом с тобой! Убирайся к чёрту из моей жизни! Не хочу тебя видеть. Не хочу знать, что ты вообще где-то существуешь!»
— Да, — говорит Гарри многозначительно, — я тогда был излишне эмоционален.
— Как твой проект? — без всякого перехода спрашиваю я. Он снова ничем не выдаёт изумления.
— Который?
— С пропавшим зельем. Вы разобрались?
«Теперь тебе интересно?» — читаю в его глазах.
— Да, приблизительно восемь месяцев назад. И разобрались ещё с четырьмя делами позже. О них тоже рассказать?
Ему приносят блюдо с креветками во фритюре. Не рыбу, я ошибся.
— Сэр, вы опреде…
— Скотч. Двойной.
Официант ретируется. Игнорируя столовые приборы, Гарри берёт креветку руками и забрасывает в рот.
— Скотч? Ещё нет и двух часов.
Пожимаю плечами. Вся моя заготовленная речь уже пошла наперекосяк. Вряд ли я смогу сказать всё то, что запланировал, будучи трезвым.
— А твои разработки? — спрашивает Гарри. — Я читал статью. Здорово написана. Ты работаешь над зельем, восстанавливающим память.
— Ты осведомлён лучше, чем я.
— Некоторые вещи не меняются.
Люблю его улыбку. Яркие губы чуть размыкаются, обнажая белые зубы, уголки рта приподнимаются, лицо светлеет, глаза становятся по-особому живыми. Это, наверное, единственное, что меня не раздражало, когда мы были вместе.
— Я закончил тесты. Зелье должно помочь даже в сложных случаях, таких, как у Гилдероя Локхарта.
— Я всегда знал, что ты гениален, Северус.
Голос мягкий, тот самый, из моих воспоминаний.
«Мой Северус…»
Вздрагиваю. Он звал так меня когда-то. Своё имя я слышал несчётное количество раз, но лишь у Гарри получалось произнести его так, чтобы оно стало особенным. Оно было ласковым, удивлённым, восторженным… «Мой Северус!» — срывающимся шёпотом во тьму после короткого вскрика. Я сходил с ума от собственного имени и ни разу не сказал Гарри об этом.
Мне приносят скотч. Одним махом опрокидываю обжигающую жидкость в себя и, не глядя, протягиваю бокал официанту.
— Повторите.
Гарри молча пододвигает ко мне блюдо с креветками. Беру одну и долго жую, не чувствуя вкуса.
— Теперь, когда формальности соблюдены, может, мы могли бы перейти к делу?
— Да, пожалуй. — И молчу.
Страшно, Снейп? Ты ведь никогда не был по эту сторону баррикад, верно? Разговоры по душам всегда начинал он. И каково тебе на его месте?
Мне приносят ещё один бокал, я вцепляюсь в него пальцами, но больше не пью. В голове и так уже мутится. Гарри терпеливо ждёт, не отрывая от меня взгляда. Пауза затягивается до неприличия, а я всё ещё не придумал, с чего начать.
— Северус, может быть, ты напишешь мне письмо?
Неожиданно меня разбирает злость.
— Я — осёл.
Теперь молчит Поттер.
— Да у меня сегодня день откровений.
— А как ещё можно назвать человека, который…
Нужно взять себя в руки. Моей сильной стороной всегда был самоконтроль. Я должен доступно и сдержанно выразить ему свои сожаления по поводу наших несостоявшихся отношений. Да, сейчас я открою рот, и…
— Когда ты входил в дом после работы, мне следовало тебя встречать. Чёрт, хотя бы выглядывать из лаборатории для приличия. Ты готовил, а я не хвалил. Я не радовался Рождеству, только раздражался по поводу иголок, осыпавшихся на ковёр. Я неохотно принимал твоих друзей. Ненавидел разбросанные вещи, а, когда ты перестал их разбрасывать, придирался даже к неровно стоящим ботинкам в обувнице. А пятна на зеркале в ванной? О, как я бесился! Что ж, теперь оно идеально чистое. — За соседними столиками на нас косятся. Скотч сделал мой голос громче, и я вновь стараюсь взять себя в руки. Получается не очень хорошо. — Я по пунктам могу сказать, где облажался. К примеру, высмеивать твоё хобби было мерзко с моей стороны. Я правда не вижу никакого смысла в летании на мётлах с мячиками, особенно во взрослом возрасте, но, если это делает тебя счастливым, какого драккла мне ещё нужно? Почему эта простая мысль пришла мне в голову только сейчас?
А твоя аттестация два года назад? Мне следовало помочь тебе с ней, ты обращался ко мне за советом, но я считал, что это какая-то ерунда. Зачем тебе аттестация, когда ты и так на хорошей должности? Какая разница, ерунда или нет, если ты попросил? И мне следовало, не задумываясь, дать тебе те проклятые тридцать галеонов, когда их у тебя не оказалось. Ты бы купил тот игрушечный поезд и был счастлив. Что я тогда сказал? Мерлин, я даже повторять это не хочу.
Мне следовало быть внимательнее. Я тебя не слушал, потому что всё казалось каким-то бредом. Когда ты пытался решить наши проблемы и поговорить, я отмахивался. Когда ты начал кричать, я не слушал. Когда ты замолчал, мне нужно было говорить за тебя, но я молчал вместе с тобой. Мне были безразличны твои слёзы.
А когда ты ушёл… — в отчаянии дотрагиваюсь до лба и только через секунду понимаю, каким жалким вышел жест, — всё это разом навалилось на меня. Оказалось, что я не выживу без пережаренного мяса, твоих вечных приставаний с глупостями, ёлки на Рождество. Я поставил эту чёртову ёлку, а через час спалил её инсендио, чуть дом не поджёг. Уже прошёл целый год, а я всё ещё покупаю журналы по квиддичу и складываю в стопку на столике в гостиной. Теперь они меня не раздражают…
Меня словно наизнанку вывернули. Хватаю бокал, глотаю янтарную жидкость. Поднимаю на него глаза и говорю самое важное:
— Прости.
Молчание висит такое, что, кажется, время остановилось. Гарри молча смотрит на меня тёмными глазами. В ушах шумит, я пьян. Обстановку разряжает недовольный женский голос с соседнего столика:
— Вот! А от тебя, Говард, ни словечка не дождёшься! Ведёшь себя как болван, а я всё терплю!
Что отвечает Говард, уже никому не интересно. Гарри отмирает, проводит рукой по лицу и теперь смотрит на меня с лёгким сожалением.
— Прощаю, Северус.
Как будто два ступефая одновременно в грудь. Я шёл сюда исключительно высказаться. Мне казалось правильным — сказать. Так почему я чувствую себя таким разочарованным и несчастным?
Гарри долго молчит, потом кладёт на стол несколько монет и встаёт.
— У меня закончился перерыв. Я должен идти. Съешь креветки, Северус, насколько я помню, ты плохо переносишь алкоголь.
И всё.
Остаюсь один. Жую креветки.
* * *
Домой возвращаюсь поздно вечером. Бродил по улицам, рассматривал витрины. Промёрз так, что руки тряслись, пока втыкал ключ в замочную скважину. Дома залез в ванну, в которой мы едва умещались вдвоём.
Как-то Гарри вломился ко мне с фруктами и вином, плюхнулся, заехав пяткой в причинное место, долго извинялся, нырнул это место целовать. Мы уронили фрукты в воду — словом, кошмар, что было. После я ворчал, что пол мокрый, а он опять смеялся и целовал меня.
Зажмуриваюсь. Слышу в памяти отголосок того смеха, и становится так душно, так плохо, так невыносимо больно… Утопиться что ли?
Снизу раздаётся стук в дверь. Не реагирую. Кого принесло в первом часу ночи? Но стук повторяется настойчивее и уже не прекращается до тех пор, пока я не понимаю, что в дверь уже колотят ногами.
Матерясь, вылезаю из ванны. Оборачиваю бёдра полотенцем, иду вниз по лестнице, оставляя мокрые следы. Кто бы там ни был — ему не поздоровится!
Открываю дверь и давлюсь ругательствами. На пороге стоит очень злой Гарри Поттер.
Он окидывает меня взглядом, а потом с силой толкает в грудь. Чуть не падаю, чудом удержавшись рукой за стену и налетев спиной на подставку для зонтов.
— Шёл бы ты к дьяволу, Снейп! — выкрикивает Гарри в бешенстве. — Ты год не появлялся. Я собирал себя по кусочкам — спроси у Рона и Гермионы, чего мне это стоило — а теперь ты объявляешься, как ни в чём не бывало, и говоришь: я тебя люблю?! Да я за пять грёбанных лет не слышал от тебя этих слов. Даже после того, как ты трахал меня до умопомрачения — не слышал. Ни разу! На кой чёрт они мне сейчас?
Он орёт всё это прямо с порога. Потом всё-таки делает шаг в коридор, и дверь сама захлопывается за ним магическим потоком такой силы, что невидимый вихрь проносится по маленькой прихожей.
— Мерлин, я тебя ненавижу. Ненавижу, Снейп! Да я бы душу дьяволу продал, только бы с тобой вовсе не встречаться! Ты меня всего наизнанку вывернул, ты меня изощрённо пытал целых пять лет, да чтоб тебя черти в аду драли за это! Сволочь! Я не позволю тебе снова меня во всё это втянуть!
Он окидывает меня разъярённым взглядом, а потом, не меняясь в лице, в таком же бешенстве орёт:
— Подними чёртово полотенце!
Смотрю вниз. Полотенце лежит у моих ног. Должно быть, свалилось, когда я врезался в стену. Но главное — не это. Главное — мой член, стоящий колом.
— У тебя что, встаёт на злых людей? — запальчиво продолжает Гарри. — Или нравится, когда на тебя орут?
Наклоняюсь за полотенцем, прикрываю пах.
— На тебя у меня встаёт, Поттер.
Даже на мой слух прозвучало жалко, как будто побитая собака заскулила. Кривлюсь. Однако Гарри, вдоволь наоравшись, похоже, успокаивается, только дышит глубоко, словно ему не хватает воздуха.
— Отпусти чёртово полотенце! — неожиданно рявкает он, и я сразу же разжимаю пальцы.
Влажная ткань падает мне под ноги снова. Если бы полотенце могло говорить, оно бы наверняка назвало нас идиотами. Гарри смотрит на мои обнажённые бёдра, покрытые мурашками от холода, и я от одного его взгляда готов кончить.
— В спальню. На кровать. Задом кверху. Живо.
Секунду я поражён, а потом… А потом, кажется, ставлю рекорд по забегам по лестницам.
В тот момент, когда падаю лицом в подушку, а сильные руки весьма неделикатно вздёргивают мои бёдра вверх, ставя в бесстыдную позу, я думаю лишь о том, как удачно принял ванну.
— Дракклы… Гиппогрифы… Чёртовы драккловы гиппогрифы… — ругается Гарри и, судя по звуку, торопливо избавляется от одежды.
— Ты, может, ещё весь справочник Ньюта Скамандера перескажешь? Ай!
Он звонко и больно ударяет меня по левой ягодице, потом по правой.
— Молчать, профессор, иначе выпорю ремнём.
Не то чтобы я испугался, но дальнейшие комментарии держу при себе. А вскоре и вовсе охота говорить пропадает, потому что горячей от ударов кожи касается дыхание. Меня вылизывают, целуют, гладят. Лежу, совершенно разомлевший, растёкшийся по простыне, плыву куда-то. В голове — ни единой связной мысли, кроме бесконечной мантры «обожекакхорошо!».
Руки, губы, волосы — он везде. Мне не нравилось, что Гарри пренебрегает бреющими чарами? Глупости! Лёгкое покалывание при поцелуе между лопаток так приятно! Привычка что-то нечленораздельно мычать на мои вопросы тоже, если подумать, достаточно милая. И с разбросанными вещами можно смириться. Пусть хоть на люстру их закинет. И пусть его мётлы вываливаются из кладовки. Я согласен спотыкаться о его ботинки при входе в дом. Пусть только будет здесь…
Улыбается, смотрит ласково, смеётся, называет меня «Мой Северус». Засыпает рядом…
Гарри ощутимо надавливает мне ладонями на лопатки, а потом я задыхаюсь. Со вторжением тело осваивается не так легко. Кусаю подушку, чтобы не стонать, зажмуриваюсь. Он не торопится, наклоняется, целует и гладит меня всего. Вскоре от желания я уже ничего не соображаю.
— О-о-о, — стонет он, ложась грудью мне на спину и забирая в объятия.
Руки у Гарри сильные, он вообще сильнее меня, даром, что ниже. Он прижимает меня к себе так, что становится нечем дышать от избытка нежности. Горячие губы касаются моего виска, щеки, волос, плеча, шеи. Плавные движения он чередует с резкими, почти грубыми, и меня то покачивает на ласковых волнах, то швыряет на штормовые гребни.
Я плотно прижат спиной к твёрдой груди, кожа скользит по коже, Гарри рвано дышит мне в ухо. Мне жарко, я не могу пошевелиться в кольце его рук. Мне так хорошо, что могу лишь стонать открытым ртом.
На пике острейшего удовольствия вскрикиваю, резко запрокидываю голову назад и тут же врезаюсь макушкой во что-то твёрдое.
— Мать твою, Северус!
Никогда ещё не кончал, в то время, когда кто-то звал мою матушку. Хотя потом, отдышавшись, конечно, быстро понимаю, что случилось: я ощутимо врезал Гарри в нос и обломал весь кайф.
Он скатывается с меня, тяжело дыша и закрыв лицо ладонью.
— Покажи. Надо остановить кровь.
Развожу бурную деятельность, бегу голышом на кухню за зельем, потом обратно, выпаиваю ему кровеостанавливающее, сую в ноздрю вату. Тут он отталкивает мою руку и во вторую ноздрю засовывает вату сам.
Мы сидим в тишине несколько минут, пока Гарри не произносит гнусавым голосом:
— Мы уже и потрахаться нормально не можем.
А потом смеётся. Мерлин, как я люблю, когда он смеётся.
— Я рядом с тобой превращаюсь в идиота, Поттер, — говорю недовольно.
Секс прочистил мозги, и теперь я начинаю осознавать, что весь день только и делал, что дёргался.
Гарри выковыривает вату из носа.
— И что? Возьмёшь обратно свои слова? Самое время, Снейп, получил же, что хотел. В очередной раз.
Он сердито встаёт — стройный, белокожий, гладкий, невероятно красивый! — отходит к окну, прислоняется плечом к стене. Усмехается.
— По первому свисту. Как обычно. Неудивительно, что ты меня не уважаешь.
Обнимаю его за крепкие плечи, кладу подбородок на черноволосую макушку.
— Всё повторю. Хоть трижды. Останься.
Мне никогда не было так страшно, как в то бесконечное мгновение, когда он молчал.
Гарри поворачивается, смотрит снизу вверх. И улыбается.