Chapter Text
Здание — всё в шрамах от беспощадного времени и не менее беспощадных студентов-химиков старших курсов — оказывается колченогим обрубком из красного кирпича, застывшим в тени западной стены Академии. Оно тёмное и удручающе заурядное, что почти как удар под дых после суда, и едва не увенчавшегося успехом суицида, и неожиданного воплощения всех жизненных трудов Джейса в сиянии иномировой синевы.
«Глянь на верхние этажи, — услужливо подсказывает подкорка. — Ни дать ни взять насест».
Джейс думает о курицах. Потом о хекс-теке. Потом о хекс-курицах с ужасными синими глазами — тысячах хекс-куриц, сбивающихся в огромную стаю, пока круглые тельца не закроют небо целиком, — и чуть не сгибается пополам от смеха.
С трудом удерживающий в руках ключи, трость и блокнот Виктор — даже возясь с замком, он погружён в записи Джейса и то и дело что-то бормочет — недоверчиво приподнимает бровь.
— Ну что же, — кивает он, — после вас, мистер Талис.
О боги. О боги, сработало — что может быть лучше, что? а ничего, — и кровь у Джейса кипит. Чуть ли не нахохлившись, он делает широкий жест:
— Нет-нет, после вас, мистер… э-э-э…
И замолкает, потому что за прошедшие шестнадцать часов Виктор не потрудился упомянуть хоть какую фамилию.
Виктор фыркает. Выходит резко и хрипло: на одну треть смешок, на две — симптом поражения лёгких.
— Вводный курс по особенностям формирования старозаунских патронимов и диминутивов обычно занимает около трёх часов, — ворчит он. — А мы, м-м, ограничены во времени, не так ли? Просто Виктор, пожалуйста.
«Просто Виктор» вплывает в гостиную — ладони скользят по стенам, корешкам книг, спинкам стульев — с текучей грацией головоногого моллюска, размывающей неровную, как дрожь заевшей шестерни, походку. Диван «просто Виктора» выглядит так, будто должен принадлежать чьей-то почтенной прабабке. Стены — будто в квартире должен обитать серийный убийца, коллекционирующий металлолом, подержанные книги и мёртвые растения в причудливых горшках. У «просто Виктора» поистине абсурдное количество барных стульев: все они разные, и на один Джейс умудряется налететь. Удар приходится аккурат в пах.
Джейс бранится.
Виктор окидывает его взглядом — таким, словно изо всех сил старается припомнить трансцендентное сияние и невесомость полёта на крыльях синих электроангелов, а не слушать, как взрослый мужчина проклинает потрёпанную мебель.
— Вам, эм, похоже, частенько требуется присесть.
— Верно, — сухо соглашается Виктор, постукивая рукоятью трости по боку. — Частенько.
«Срань, вот же срань, и по дороге сюда он ни разу не отстал, ни разу не попросил… А я и не догадался сбавить скорость», — думает Джейс с горячим приливом стыда.
«Просто Виктор» потирает затылок, костяшки пальцев белеют от усилия. Горный хребет его позвонков поддевает воротник истошно остро — так, что аж зубы сводит. Виктор с шумом втягивает воздух, задерживает ненадолго и обмякает с длинным дребезжащим выдохом и резким хрустом суставов.
— Мне стоило… — нервно смеётся Джейс. — Точно, м-м. Вас ведь нога беспокоит?
— Беспокоит, — соглашается Виктор. — Но не в пример меньше, чем вопросы о её состоянии. Просто, — он взмахивает рукой с лёгкой гримасой: напрягаются сухожилия на запястье, вздрагивает уголок рта, — примите на веру, что в какой-то степени боль я испытываю всегда и, если та станет достойной упоминания, сообщу. Это сэкономит нам массу времени, мистер Талис. Чаю?
Покрытый сколами чайник «просто Виктора» здорово напоминает одноглазого карпа. Чай на вкус преотвратнейший.
* * *
Проблема с большинством людей: им за ним не угнаться. Неутомимая махина Джейсова мозга от них и мокрого места не оставляет, превращая всех потенциальных коллег в мешанину из неотличимых друг от друга лиц, одинаково искажённых негодованием.
Проблема с Виктором: угнаться он ещё как может, но вот его педантизм невыносим.
— Полагаю, дело в твоём происхождении, — с претензией тянет Виктор, растирая мел по брюкам. За последние три часа он успел трижды рухнуть на один из своих бесчисленных стульев — из ясеня, с розовой подушкой в узорах буты́ или попросту в пятнах — и забраковать не менее трёх выведенных Джейсом гармоник. На здоровом колене у него балансирует чашка.
— Моём происхождении.
— Именно, — Виктор подтягивает ногу повыше, бодро прихлёбывая до того загущённый сливками чай, что, по мнению Джейса, нужна как минимум минута, чтобы желеобразная субстанция сдвинулась хоть на пару миллиметров. — Что у вас там, гвозди? Кости?
— Прошу прощения?
— Снасти? Страсти? — Он замолкает, наклоняет голову набок. Щёлкает пальцами. — Молоты. Дом Талисов, молоты Талисов. Так?
И взмахивает чашкой, словно это что-то объясняет, чего, разумеется, ни хрена не происходит.
— Так, — кивает Джейс. — Целые поколения гордых кузнецов, но никак не возьму в толк, какое отношение всё это имеет…
— Твой опыт в металлургии подталкивает автоматически определять неизвестное вещество с кристаллической структурой как кристалл. Что в корне неверно — мы не можем считать его кристаллом лишь потому, что он выглядит как кристалл!
Нагроможденье осколков акцента в воспроизводимых им согласных — поблёскивающее стеклянное крошево у берегов Пилта, по осени затянутых тонкой ледяной плёнкой, которую быстро унесёт течение. Нет ничего нездорового в том, чтобы думать так о чьём-то акценте: как у людей есть рты, у рек есть устья, и он спас тебе жизнь, и это всего лишь адреналиновый отходняк, а вовсе не маниакальный эпизод. Джейс отводит глаза от губ Виктора, хмыкает.
— Ну конечно. Давай заново изобретём кристаллографию, прямо с основополагающих принципов — всё ради того, чтобы убедиться, что это действительно кристалл. Первый шаг к приготовлению сэндвича — создать Вселенную, а? [1]
— Первый шаг к приготовлению сэндвича — взять маринованный лук. Покажи мне дифрактограмму.
Виктор нетерпеливо взмахивает рукой, зажатый между пальцев брусок мела дрожит.
— Да откуда ей у меня взя... К вящему сожалению, рентгеновскую трубку я оставил в других штанах.
Рот Виктора изгибается, глаза стреляют по карманам Джейса и вверх. Его горло воспроизводит неопределённо-задумчивый звук, и он опять требует блокнот.
— Ты настаиваешь на каком-то сумасшедшем количестве математических вычислений, — говорит Джейс просто потому, что ему кажется важным сказать хоть что-то, а не без толку мяться, наблюдая, как, сунув мел в волосы, Виктор выуживает из своих взлохмаченных вихров ещё и ручку, да пялиться на подтёк чернил, размазанных по его виску. Иными словами, чтобы не топтаться на месте с метафорическим членом в руке.
— «Сумасшедшее количество математических вычислений» — моё детское прозвище.
Он снова издаёт этот резкий лающий смешок. Не только неисправимый педант, но и любитель посмеяться над собственными шутками. Затем:
— Отличный рисунок. Ты настоящий художник. Дифракция достигнет пика, если применить к модели пентагональную симметрию.
— Быть того не может, — моргает Джейс.
Виктор протягивает ему блокнот, держа большой палец между страницами. На одной — старые структурные схемы и решётчатые графы; на другой — блок невероятно элегантных уравнений с нечитаемыми сокращениями, дополнительно увенчанный загадочными каракулями: не то подпись, не то рецепт на амфетамины.
— У камня апериодическая структура, — добавляет Виктор. — Без разложения функции в частотную область ты бы этого ни за что не увидел. Твой «хекс-кристалл»… не совсем кристалл. Возможно, обладает квазикристаллической…
У Виктора мел в волосах и чернила на лице, а основополагающие принципы труда всей жизни Джейса лежат выпотрошенными у его ног, что, если так прикинуть, не лучший способ обращения с человеком, который чуть не сиганул с приличного этажа и чья душа по-прежнему жаждет высот. Человеком, который, вполне вероятно, до сих пор в опасности — в любую минуту, когда круговерть в животе из тошнотворной сделается ностальгической. Человеком, который борется с невыносимым экзистенциальным ужасом из-за того, что оказался не самым умным в комнате. И вовсе это не маниакальный эпизод, Джейс просто дышит чуть тяжелее, чем нужно. Просто видит цифры перед глазами — те проплывают мимо, собираются воедино и распадаются на фракталы. Ничего необычного, иногда цифры так делают. Но тут Виктор вскрикивает:
— Хатыркит! [2]
— Само собой, — отзывается Джейс. — Как уместно и проницательно то, что ты сейчас сказал. Что ты сейчас сказал?
— Я это уже видел. Подай мне… да вот же, на полке… красная книга. Красная… нет, красная! Слева от тебя. Слева!
«У нас одна мечта на двоих, — повторяет Джейс про себя. — Мечта, синий свет, полёт, и кстати — он спас тебе жизнь. Поздновато пытаться от него избавиться только потому, что мы ненавидим групповые проекты, правда?»
Виктор хватается за его запястье, локоть, плечо — подтягивает себя вверх по телу Джейса судорожными рывками, чтобы стащить с полки затянутый в кожу фолиант. Это было бы весьма и весьма оскорбительно, если бы не сияющая запыхавшаяся улыбка, которой его лицо вспыхивает, пока он ковыляет прочь.
— Хатыркит нашли в Расщелинах около десяти лет назад. В музее на Антресоли хранится всего два образца, но вопрос не столько в этом минерале, сколько в…
«Кат-ти-ар-кайт», — произносит Виктор, прилипший к спинке стула поджав больную ногу как болотная птица и листая свой фолиант. Внутри «кха-тир-кайта» были обнаружены микрометровые частицы неизвестного происхождения, при анализе которых… Тут Джейс едва не выпаливает: «У вас внизу есть музеи?» А Виктор, очень и очень медленно наклонив голову, едва не отвечает: «Да, где-то между борделями и наркофабриками, которые, как тебе известно, представляют наши главные, если не единственные отрасли промышленности». Так вот, при анализе было выявлено, что у этих частиц апериодическая мозаичная структура. «Ках-тьер-кайт» был полон чего-то — этот «добавочный» диалог они ведут посредством движений бровей и зубовного скрежета, — чего-то, что, скорее всего, упало на землю с небес и сохранило структурную стабильность даже при нагреве до семисот градусов; чего-то, что обязательно заставило бы переосмыслить фундаментальную химию, если бы финансирование исследований не урезали.
— Магия, — хрипло выдыхает Виктор, — может всё, но не совсем. Не что угодно, иначе не существовало бы никаких сдерживающих механизмов. Должны быть… правила. Бесконечно много правил, и если камень…
— Кристалл.
— Квазикристалл. Если камень проводит магическую энергию и эта энергия воспроизводит измеримый паттерн дифракции — что предполагает твоя работа, — а физическая структура камня отвечает принципу пентагональной симметрии — что предполагают мои расчёты, — то мы знаем, что хотя бы некоторые из правил генерируют бесконечное множество выходных данных из конечного набора данных входных.
— При условии, что твои расчёты верны.
Виктор шмыгает носом.
— Разумеется, они верны.
Аргумент убедительный, особенно в три часа ночи — когда Джейс всё ещё в синяках после недавнего взрыва / публичного суда / почти что изгнания / почти что суицида и второго ареста за двенадцать часов. Аргумент блестящий и, предположительно, безумный, но ни единой ошибки в расчётах не обнаруживается.
Джейс кивает — Виктор ухмыляется, — и вместо того, чтобы возопить о революционном открытии небесам и разгневанным соседям, погружается в бесчисленные гипотезы о неведомых сплавах, размышляя о пластичности, твёрдости и степенях импактного метаморфизма. Корректирует грани набросанных Виктором уродливых плиток Пенроузовских мозаик.
Потом:
— Что произойдёт, если всё же нагреть его выше семисот градусов?
— Это у тебя есть кузница, — Виктор пожимает плечами и на целую секунду принимает нарочито безразличный вид, прежде чем сквозь его глянцево-лавандовые, полупрозрачные от бессонной ночи веки не пробивается свет. Маниакально-яркий — от такого целый квартал вспыхнет как бумажный фонарик.
«Слава всем богам, мир умудрился произвести на свет похожего безумца. Небось уже решил, что один такой и это непреложное доказательство твоей гениальности, но… В одиночку ты бы попросту съехал с катушек, так же?»
— И если ты не абсолютный психопат, — добавляет Виктор со всей дотошностью, — раскалить кристалл до таких температур не выйдет. Так что поведаю тебе об этом, если соберусь вдруг провести отпуск рядом с действующим вулканом.
— Эй, не вздумай недооценивать мощь моей кузни!
Джейсу не впервой засиживаться до ночи, но зевок всё равно рвётся из горла — гасит звук, как корова языком слизывает всё после первого произнесённого местоимения, и усталость вязнет на нёбной стороне зубов густым налётом. Эксперимента ради он утыкает язык в щёку. Морщится. Без вопросов принимает из рук Виктора чёрную, что жучиное крыло, конфету и позволяет себе утонуть в подушках древнего дивана — зафиксированный тупым концом Викторовой трости, прижатой к впадине над бедром. Да, день выдался дьявольски долгим. Да, ему бы поспать. Нет, послушай, вулканы хороши — зелёные холмы, пляжи поодаль. Куча народу отдыхает у вулканов. Ещё и свадьбы справляют, а потом заставляют самому оплачивать билет на аэростат в дополнение к затратам на подарок.
— Положусь на твою экспертизу в области свадебных путешествий, — тянет Виктор где-то очень близко. — И кстати, конфеты пробовать не обязательно, но я обнаружил, что они помогают, если… — неуклюжий жест в сторону губ. — Ну знаешь, подустанешь немного.
Джейс ещё как знает. Он закидывает маленькую чёрную конфетку в рот и…
Сон слетает мгновенно. Он вскакивает на ноги и, отплевавшись, разглядывает перемазанную слюной конфету на ладони. Вкус отвратный: едкий полироль кожаного ботинка без всякого сообразного эротизма.
— О боги, — давится Джейс, — это что такое-то?!
— Солёная лакрица. Я же сказал, ты вовсе не обязан их пробовать.
* * *
— Как будто мне снова семь и все вокруг талдычат одно и то же: «Положи отвёртку, Джейс», «Не разбирай фонограф, Джейс», «Джейс, ты соседей перепугаешь», — стонет он, растирая веки костяшками пальцев, пока перед глазами не расплывутся желточного цвета пятна.
В ответ Виктор бубнит что-то из-под сварочной маски — звук металлический и глухой.
— Что?
Плоскость Викторова стального лица чуть кренится, а когда Джейс отлепляет себя от стола, опять выравнивается. В закопчённое окошко, скрывающее Викторовы глаза, он вглядывается дольше, чем, если на то пошло, уместно, чтобы успеть представить все возможные выражения, какие могли бы за тем таиться. И наконец нетерпеливо взмахивает паяльником.
— Может, снимешь уже эту штуковину?
— Я сказал, — отмечает Виктор, почёсывая красноватые следы на лбу, — что тебе, должно быть, непросто. Мне жаль.
— Она об этом даже не заговаривает. Словно ничего не случилось.
Он правда не собирался жаловаться, но Виктор… Иногда Виктор как глухой провал — мягкое тёмное подпространство, в котором легко тонут чужие откровения. Джейс готовится к сочувственным банальностям, но тот только кивает и, перегнувшись через стол, отбрасывает маску в сторону.
— Даже если бы заговорила, вряд ли бы ты выложил всё как на духу.
Проходя мимо, он осторожно касается шеи Джейса ладонью — жест благословенно двусмысленный, расчётливо скрывающий поддержку за обычной обходительностью.
Три недели прошло, а на месте южной стены в старой квартире Джейса всё ещё зияет дыра, и даже если затянуть её брезентом, находиться внутри запрещено, поскольку «целостность конструкции здания была нарушена» и «для проживания непригодно» — будто любое другое студенческое обиталище, пусть даже оплаченное золотом Кирамманов, могло иметь хоть какие-то притязания на пригодность.
— И всё это время я сплю в лаборатории.
(Скорее всего, он бы так и так спал в лаборатории, но это дело принципа — ладно, не принципа, но свободы воли, и здоровых бытийных практик, и возможности не жить с матерью, которая во всеуслышание заявила, что у него не все дома).
— Сложно не заметить, — тянет Виктор. — Ты сложил отвёртки в мою коробку для чая.
— В коробку для чая на тележке с инструментами.
— Она, тем не менее, подписана.
— На заунском.
— И поставил свою раскладушку поближе к радиаторам, — непринуждённо продолжает Виктор. — Как раз там, где я обычно располагаю…
— А вот и нет: ты отключаешься за столом как дикий зверь, уж я-то видел. Хотя у тебя есть кровать, Ви! И дом тоже. О боги, — снова стонет Джейс, пряча лицо в ладонях. — Мне нужно где-то жить.
— Однозначно. Я начинаю порядком уставать от бесконечных вторжений в моё личное пространство.
Акцент Виктора — «просто Виктора» — лишает окраски любую фразу, выравнивает тон, укрывая сверху мягким сарказмом. В любом выражении, кроме колкого и насмешливого, черты его лица кривятся в явном геометрическом дискомфорте. Чтобы и впрямь разобраться, шутит Виктор или нет, нужно быть настороже, следить внимательно, и уж чего-чего, а избегать настойчивых взглядов, как Джейс выяснил, он умеет даже слишком хорошо. Помимо этого занятного качества, Виктор смахивает как минимум на четыре популярных декоративных растения и помещается в платяном шкафу.
Если хочешь его переиграть, следует набраться терпения: обычно он не может удержаться, чтобы в конце концов не засмеяться над собственной шуткой. Единственный вопрос — когда именно это произойдёт.
Джейс терпеливо ждёт.
Виктор закатывает глаза.
Он пристраивает трость в сгибе локтя, упирается обеими руками в столешницу. Джейс вытягивает шею в ожидании грандиозной кульминации.
— Никогда не понимал этих пилтийских игр, — выговаривает Виктор. — Мы все лучшие друзья, но за услуги берём долгами: пять лет назад я купил тебе выпить, можно ли рассчитывать на твою поддержку? — Он устало улыбается. — Толку тратить время и ходить вокруг да около?
И уточняет:
— Ты хочешь меня о чём-то спросить?
Да, как ты спишь тут — в здании без теплоизоляции? Какого дьявола ты положил свою чайную коробку в мой ящик с отвёртками? Как звучит твоя фамилия?
— Виктор-можно-я-поживу-у-тебя-пару-недель?
— Это возможно, — кивает тот.
(«Это возможно», а не «да» или «валяй». Как какой-нибудь учитель младших классов — невероятно).
* * *
Бред какой-то. Торсу Виктора буквально не хватает объёма, чтобы вместить вторую печень. Или аномально большую печень, или, если честно, даже самую что ни на есть обычную. Они замахивают стопку за стопкой несколько часов подряд, а Виктор всего-то расстегнул строго две пуговицы и подпёр висок запястьем.
— Хочу изучить тебя под микроскопом, — торжественно заявляет Джейс, прищурившись.
— Мои навыки отнюдь не сверхъестественны. Алкоголь здесь… — Виктор неопределённо поводит запястьем. Пальцы на мгновение касаются века, чуть надавливают. Забираются в волосы, дёргают прядь. — Крепости не хватит и младенцу, — заключает он наконец.
Вот какое дело.
Джейс — любимчик света. Солнце пускает слюни на его смуглую квадратную челюсть, лелеет тёплую впадину горла, грубый ландшафт рук. Это знает каждый, он и сам не может не знать хотя бы потому, что первейшее инстинктивное стремление всех Джейсов в мире — чтобы абсолютно все любили их одинаково сильно, даже при условии, что большинство людей попросту невыносимы, а следовать за теми, кто нуждается в такой любви, да и нуждаться в ней вообще, та ещё задачка. Но свет его обожает. Со скольки лет его прозвали «золотым мальчиком», с шести?
В чём здесь суть: в ходе последовательной эволюции все успешные предки Джейсов шли по своей солнечной тропинке, в то время как все протоВикторы хором начинали приобретать контрастный камуфляжный окрас, благодаря которому лучше и естественней всего они (Викторы) выглядят в мерцающем полусвете, пятнистом от теней. Прям как в этом баре. Мелочь, правда — из тех, какие замечаешь, если живёшь друг у дружки в карманах, что они в последнее время и делают.
По крайней мере один из знакомых Джейса точно убил бы за скулы как у Виктора, и когда Джейс по-дружески ляпнул об этом, тот ответствовал, мол, крайне любезно с его стороны, но эти скулы — всего лишь результат мучительного недоедания в детстве. От смеха Джейс едва не пустил псу под хвост сварной шов, над которым работал.
С каких пор он принялся каталогизировать такие факты — уму непостижимо. И, похоже, он всё-таки малость навеселе, пора бы собраться.
— Точно, — посмеивается Джейс. — Я и забыл, что ты вырос, распивая промышленный растворитель развлечения ради или что-то вроде того.
— Ха!
В этих отрывистых, лающих смешках всегда столько жизни — поневоле начнёшь умиляться, иначе останется только плакать.
— Ха, — повторяет Виктор. Нагромождение акцента поверх согласных, что глазурь на торте, щедро наляпанная неумелой детской рукой. — Если удавалось раздобыть промышленный растворитель, считай, повезло. Обычно им угощали на праздники, подавали на свадьбах. А мы черпали ядовитые отходы со дна старой шахты и были довольны.
Джейс кивает. В том, что его либидо просыпается и бьёт под дых именно сейчас — а он ещё и пьян вдобавок, — скрыта какая-то фундаментальная вселенская несправедливость, но, наверное, это пройдёт по трезвости. А пока он опрокидывает ещё одну стопку, наблюдая, как Виктор делает то же самое — длинная, будто у цапли, шея резко вздрагивает на тёплом барном свету.
— Держу пари, вся эта дрянь до сих пор видна в твоих анализах крови, — Джейс сглатывает. — Даже двадцать лет спустя.
Виктор хлопает ресницами до того застенчиво, что это выглядит почти анекдотично.
— О, мои анализы крови заставляют медиков рыдать горючими слезами, и даже в незнакомцах просыпается вдруг материнский инстинкт и желание накормить меня супом, — хмыкает он. — Давай, поднимайся. Пора домой. Может, вопреки всем правилам, я откопаю набор для ПЦР и даже не стану требовать, чтобы ты для начала угостил меня ужином.
Домой. Домой к Виктору — в странную тесную мансарду, где тот живёт и где Джейс теперь живёт тоже. Точно, они ведь праздновали. Они праздновали, а теперь Джейс беспросветно пьян и слишком сильно опирается на Викторово плечо, и Виктор прижимает его к стене, приказывая замереть, а затем, ласково бормоча, уговаривает шаг за шагом ровно переставлять ноги вдоль чьего-то забора.
— Осторожнее, — шепчет он. — Ну давай. Хороший мальчик.
Джейс следует за ним по пятам, жадно впитывая звук голоса. Джейс отключается на диване в его квартире и говорит себе, что поутру ничего не вспомнит. Брехло.