Chapter Text
Доктор Цзян Сяошуай был из тех людей, кто легко притягивал взгляды, и даже в многолюдной толпе на городской площади выделялся бы своей неземной красотой. Высокий, стройный, с изящным телосложением человека, никогда не предававшегося излишествам. Его нежная кожа оставалась бледной, будто и не тронутой солнцем — словно изысканный фарфор, бережно хранимый под стеклом. Лицо его казалось слишком идеальным, а его выражение — слишком невинным и безмятежным. В то время как в душе у него бушевала настоящая буря.
А вот взгляд его тёмных глаз обычно сражал наповал. Выразительный и глубокий, он словно окружал мягким теплом, которое заставляло даже незнакомых людей проникаться к доктору Цзяну доверием. Но этот же взгляд становился потухшим и безжизненным, когда доктор Цзян оставался наедине с самим собой. А иногда его взгляд становился острым и холодным, как сталь клинка, прошедшая закалку страданиями, но обычно тщательно скрываемая под слоями вежливых улыбок и опущенных ресниц.
Когда доктор Цзян разговаривал с пациентами, его красиво очерченные нежные губы всегда изгибались в мягкой улыбке. Но стоило присмотреться повнимательнее, и эта улыбка начинала казаться странной: слишком отработанная, слишком застывшая, будто приклеенная. Словно маска, создающая видимость умиротворения.
Никто не знал, откуда родом доктор Цзян. И никто не осмеливался спросить.
Он появился около года назад. Ни с того ни с сего переехал из самого Шанхая в этот провинциальный город, затерявшийся среди гор и полей. Открыл небольшую клинику на окраине тихого спального района, превратив старый и давно пустующий продуктовый магазин в пусть и скромное, но чистое и уютное местечко. Вывеска на фасаде гласила: «181s — клиника доктора Цзяна. Работаем каждый день, без выходных». И всё. Никаких сертификатов и дипломов напоказ. Никаких обещаний. Просто имя на вывеске у входа.
Несмотря на это, его клиника никогда не пустовала.
Местные жители толпами стекались к доктору Цзяну. Молва о нём распространилась со скоростью лесного пожара. Пациенты говорили, что он к каждому находит подход. Что умеет слушать. Что у него лёгкая рука. И невероятная выдержка, словно у человека, повидавшего на своём веку немало страданий и не дрогнувшего под их натиском.
По правде говоря, они были недалеки от истины.
Но исцелять других доктора Цзяна побуждало вовсе не доброе сердце.
Для него это стало необходимостью.
Он нуждался в своих пациентах, — не меньше, чем они нуждались в нём. В шуме голосов вокруг. В рабочем ритме. В ежедневной рутине: измерить пульс, прослушать дыхание, обработать мелкие травмы, выписать лечение. Отвлекаясь на чужую боль, он мог хотя бы на время забыть о собственных страданиях.
Но когда наступал вечер, — когда приёмная клиники пустела и мир затихал, — прошлое возвращалось.
И, казалось, его не заглушить.
***
Сяошуай снимал довольно просторную квартиру с отдельной спальней. Полностью мебелированную. Жил он один, поэтому в комнатах то тут то там валялись медицинские журналы и разбросанная одежда, что приходилось весьма кстати, когда он просыпался слишком поздно и приходилось в спешке собираться в клинику. За последний год это тихое местечко стало его домом.
Ночами, когда гул городского транспорта постепенно затихал и город засыпал под покрывалом звёздного неба, Сяошуай лежал в постели и таращился в потолок. А в голове бушевал вихрь из непрошенных мыслей и воспоминаний.
Они всегда возвращались обрывками.
Запах. Чужие голоса. Щелчок закрывшейся двери.
И знакомый голос, спокойно и жестоко повторяющий, словно мантру:
«Теперь ты испорчен»
«Ты позволил этому случиться»
«Грязный. Отвратительный»
Сколько бы Сяошуай не стискивал зубы и не зажмуривался, но эти образы продолжали его преследовать снова и снова.
***
Шанхай. За три года до этого.
Сяошуай был влюблён.
И это была вовсе не наивная глупая влюблённость, — по крайней мере, так он себе говорил. Мэн Тао был старше и опытнее, сделал успешную карьеру и отличался крайней эмоциональной холодностью, что заставляло молодых людей вроде Сяошуая верить, будто они стали исключением. И если будут любить за двоих, то смогут исправить эту холодность.
Мэн Тао страдал обсессивно-компульсивным расстройством. В тяжёлой форме, как он сам говорил. Поэтому он любил идеальную чистоту. Порядок. Предсказуемость. Сяошуай быстро научился подстраиваться под него. Складывать полотенца строго определённым образом. Выравнивать обувь в идеальный ряд. Никогда не прикасаться к Тао, пока тот не примет душ и не переоденется после работы. Но всё это, как и многое другое, не имело для Сяошуая никакого значения. Он любил Мэн Тао. И этого было достаточно.
До определённой поры.
Тао всегда был амбициозен и холоден, а вскоре стал и вовсе безразличным. Первоначальная привязанность постепенно иссякла. Не стало поцелуев. Теплота и страсть ушли, их заменили чисто механические действия. Но Сяошуай всё равно оставался с Мэн Тао. Цеплялся за трепетно хранимые в памяти моменты, когда всё что было между ними ещё казалось настоящим.
Пока не произошло предательство.
Всё началось с признания Тао. Тот сказал, что собирается жениться. И жить как все, нормальной жизнью с женщиной.
Сяошуай тогда рассмеялся, думая, что это одна из его странных шуток.
Вот только это не было шуткой.
Следующее воспоминание больше напоминало кошмар.
Вечеринка. Напиток. Странный горьковатый привкус, которого вроде как не должно быть.
А затем кромешная тьма.
Сяошуай очнулся три дня спустя. На больничной койке. Один.
Во рту пересохло. Голова пульсировала болью.
Он почти ничего не помнил. Только какие-то смутные образы.
А затем в палату вошёл Мэн Тао. И молча бросил на кровать конверт. Сяошуай открыл его дрожащими руками.
Внутри оказались фотографии.
Десятки снимков.
Обнажённый Сяошуай. Безвольно лежит, покрытый семенем и другими телесными жидкостями. Вокруг какие-то неизвестные мужчины. Их лица специально размыты. А вот его лицо — нет.
Сяошуай почувствовал, будто земля уходит у него из-под ног.
Помнится, он кричал.
И рыдал.
А Мэн Тао просто смотрел на него. Привычно холодный. Одетый с иголочки. Стоял в дверях и брезгливо морщил нос, словно учуял неприятный запах.
— Ты просто отвратителен, — заявил он тогда ровным голосом.
— Но я... Тао, я не...
— Я не хочу иметь ничего общего с тобой. Ты запятнан. Не смей даже приближаться ко мне.
С этими словами он ушёл.
Не стал слушать объяснения. Не попытался утешить. Не задал ни одного вопроса. Просто ушёл, бросив Сяошуая в вихре обломков разрушенных надежд. Разрушенной жизни. Оставил медленно умирать в пропахшей отчаянием палате, окружённого ворохом доказательств его позора.
Позже выяснилось, что всего пару дней спустя Мэн Тао переспал с одним из друзей Сяошуая, которому тот доверял. А ещё через неделю женился на женщине из состоятельной семьи.
Сяошуай так и остался отвергнутым. Забытым. Грязным.
***
Сяошуай проснулся, с беззвучным криком выныривая из мучительных воспоминаний.
Он лежал, мокрый от пота, вцепившись в простыню так, что костяшки пальцев побелели. Всё его тело сводило фантомной болью. Словно он до сих пор ощущал чужие грубые прикосновения. Руки, впивающиеся в его бедра. Шумное дыхание возле уха.
Бросившись в ванную, Сяошуай открыл кран и стал лихорадочно оттирать кожу, пока она не покраснела. Сначала предплечья. Потом шею. Грудь.
Потом снова руки. И так снова и снова. По кругу.
— Отмывайся, — шептал он. — Ну же. Я хочу снова стать чистым. Пожалуйста.
Но это никогда не помогало.
Он так и не мог смыть с себя этот позор.
***
Теперь Сяошуай не переносил чужих прикосновений. Иначе его сразу начинало трясти. А внутри всё сжималось в тугой комок.
Он не мог нормально спать из-за мучавших его кошмаров.
Он не мог позволить себе завести отношения. Потому что считал себя недостойным.
Поэтому Сяошуай работал.
Улыбался пациентам.
Он стал идеальным врачом. Скромным целителем.
Но под этой маской, которую он привычно надевал каждое утро, отправляясь в клинику, скрывалось сердце, погружённое в пучину отчаяния. Застывшее в тот самый момент, когда человек, которому Сяошуай это сердце отдал, выбросил его как мусор.
Он так никому и не рассказал, что произошло на самом деле. Какой теперь в этом смысл?
Поэтому никого не арестовали. Виновники так и не были названы. Никто не понёс наказания.
Остался только Сяошуай.
И невыносимая тяжесть прошлого, которое преследовало его и никак не отпускало.
Временами он всерьёз задавался вопросом, а можно ли это вообще назвать жизнью. Или он просто существует.
Иногда он застывал на краю балкона в лучах утреннего солнца и размышлял, насколько высоко придётся падать, если шагнуть вниз.
Но Сяошуай всегда — всегда! — отступал назад.
Потому что где-то там, глубоко, под всеми шрамами, в его сердце всё ещё теплилась надежда.
Что, возможно, он не настолько испорчен, как его пытались убедить.
И возможно, найдётся тот, кто посмотрит на него — не с жалостью, а с искренним участием и заботой.
И этот кто-то протянет руку не потому, что захочет взять, а чтобы остаться.
***
А до тех пор доктор Цзян Сяошуай будет продолжать улыбаться своим пациентам. И тихо истекать кровью, когда никто не видит.