Work Text:
Воздух под землей густой и тяжёлый, пахнет влажной почвой, ржавчиной и чем-то сладковато-гнилостным. Старой Молли такое по нраву. Молли сидит на большом плоском камне и смотрит, как её дети и внуки разделывают добычу.
Добыча хорошая — жирная, крупная, кричала громко. Мертвые остекленевшие глаза смотрят в пустоту, рот широко распахнут и разорван. Нижняя челюсть скошена, сломана неловким ударом когтистой лапы неумелого отпрыска.
Одна из дочерей старой Молли подбирается ближе и кладет к её ногам кусок сочащегося кровью мяса. Лопочет почтительно и возвращается обратно к добыче.
Стая ест. Кто-то разгрызает пальцы, обгладывает ладонь — Молли слышит, как хрустят на чужих зубах тонкие мелкие косточки. Кто-то с недовольным ворчанием вытаскивает застрявшие между зубов длинные светлые волосы. Один из внуков, забывшись, лезет мордой в распоротый живот добычи, и та же дочь отвешивает ему легкий подзатыльник. Щенок обиженно скулит, но послушно отползает на свое место.
Все едят. Все довольны.
Кроме одного.
Вон он, человеческий щенок. Стоит у стены, дышит тяжело, взволнованно, будто гнался за добычей вместе с остальными. Молли слышит, как стучит его сердце — быстрый, суетливый барабанный бой, который отзывается в её собственных зубах.
Он слабый, человеческий щенок. Худой. Кости хрупкие, кожа тонкая, когти — смех один. Нехорошо это. Не годится.
Старая Молли протягивает к нему руку и подзывает жестом.
Он подходит — нерешительно, медленно, будто при каждом шаге ноги врастают в землю. Глаза широко раскрыты, блестящие, светлые. Сердце так и колотится о ребра, но страха Молли не чует. Она знает, как пахнет людской страх, едкий, щекочущий ноздри.
Глаза у старой Молли уже не те, но когти и зубы по-прежнему острые. Быстрым движением она отрывает полоску мяса от своего куска. Плоть сочная, еще теплая. Молли протягивает её щенку.
— Ешь, — говорит она, вспомнив человеческое слово. — Ешь.
Её стая затихает. Прекращает трапезу. Все глаза устремлены на них. Тишину нарушает только тяжелое дыхание щенка.
Старая Молли ждет.
Всегда с ними так, с человеческими щенками. Смотрят на еду, но видят не мясо, а себя — тех, кем были, среди кого выросли. Этот уже большой, а то бы она накормила его сама, как принято в их племени, разжевав мясо в кашицу.
Щенок сглатывает, кожа у него блестит от пота. Он закрывает глаза. Дрожит. Борется. В воздухе пахнет его потом, солью и решимостью.
— Ешь, — повторяет Молли, все еще протягивая ему кусок. И он берет мясо.
Молли смотрит, как щенок сует его в рот и торопливо жует, как дрожат его руки, как сокращается горло, когда он пытается проглотить. Его тело содрогается в одной долгой, мучительной судороге. Он зажимает рот ладонью, по щекам стекают слезы. Но не выплевывает.
В горле старой Молли рождается смех, хриплый, теплый. Стая подхватывает его — не насмешку, а одобрение. Признание нового члена семьи. Лай, вой и хриплое улюлюканье сливаются в один дикий хор.
Щенок стоит, тяжело дыша, с красными подтеками на подбородке. Глаза у него остекленевшие от шока свершившегося, но постепенно в них проступает облегчение. Понимание.
Молли кивает, довольная. Она отрывает еще кусок от своей доли и снова протягивает ему.
— Ешь, — повторяет она спокойно и твердо, и он берет мясо уже без колебаний. Его пальцы, тонкие и бледные, с ломкими плоскими ногтями, сжимают окровавленную плоть. Теперь он ест медленнее, осознаннее, чувствуя вкус.
Старая Молли наблюдает, как её стая постепенно возвращается к трапезе, но уже не отгораживаясь от нового члена, а впуская его в свой круг. Она видит, как напряжение покидает его плечи, как его дыхание выравнивается и становится глубже, почти таким же размеренным, как её собственное.
Она снова вспоминает человеческое слово и произносит его тихо, хрипло, обращаясь не к нему, а скорее к самой себе, к памяти о десятках таких же щенков, что проходили этот путь до него.
— Дитя, — выдыхает Молли и тяжело поднимается с камня.
Пора учить его, как точить когти о камень и слушать шепот в подземных туннелях.