Work Text:
Интересно, сколько воды могут удержать лёгкие перед тем, как сердце совсем остановится? Хватило бы, скажем, четверти пинты? Океан в чайной чашке. В самую лютую зиму, когда разваленные очаги топили, не переставая, Айрис задыхалась от дыма — кашляла, рвала корсаж; тонула на суше, а Ричарду только и оставалось, что придерживать за тощие плечи, пытаясь успокоить припадок грудной хвори, и мечтать о лучшем: о тёплых комнатах; хорошей еде и новой крепкой одежде...
О том, что позже дал ему Рокэ Алва.
Перламутровые найери, тибуры в размер бирюзовых кораблей и морские павлины бессмертными глазами глядели сквозь Ричарда — для них он был былинкой: скоро его навсегда вынесет из этих стен, а они останутся — для всех, кто придёт сюда позже... Мир сузился до размеров купальни, тесня глазированными изразцами и выпуклыми медными кранами. Ричард яростно растёрся щётками, пытаясь избавиться от липких поцелуев Марианны на коже, сморгнул слезу. Слепило: влажный перстень Эпинэ сел как влитой на руке, которая принесёт смерть величайшему полководцу всех времён… быть может, самому великому человеку, которого знал Талиг.
Как же так вышло, что единственным, кто может спасти семьи его соратников от проклятого Ворона, — оказался Ричард? — он помотал головой, но мокрые волосы настырно лезли в глаза. А что, если у него не получится? Что, если Рокэ переживёт отравление и зарежет оруженосца на месте, и потом его раздувшийся от газов труп всплывёт в данарском устье с тиной, забившей безгласное горло?
В Окделле у матери на все вопросы нашлись бы ответы. Улица Мимоз безмолвствовала, когда он спрашивал.
Ричард стёр с лица пот. А вот Айрис дикой кошкой вцепилась бы в холёные щёчки эра Августа и растоптала перстень с ядом своими неуклюжими лапищами: она-то, дура упрямая, всегда знала, как поступить правильно, а там будь что будет... А Ричард — нет. Вот же список Дорака, не верить ему нельзя, шептал эр Август, и теперь только Ричард, наследник череды благородных и не слишком счастливых предков, может спасти людей и повести великую когда-то империю в светлое будущее…
Ричард мрачно плеснул в ладони апельсинового масла. Вот только мечта о великой Талигойе была такая мутная, будто её силишься разглядеть сквозь захватанное стекло; силишься — и не можешь увидеть, а значит, и поверить, заметил как-то Рокэ.
Плоть пылала под прикосновением. Стыд давил на плечи. Щёки вспыхнули от жара — Ричард ненавидел эти приливы тяжёлой крови: вроде был уже взрослый, а тело всё ещё предавало его, как мальчишку. На плитки плеснуло воды, когда он завозился, сжал колени, тяжело вздохнул.
«Взгляни на себя, — говорила мать. — Ты мог бы стать святым. Мучеником. А что из тебя вышло? Предаёшься греху в логове врага?»
Он зажмурился, но спасительная тьма не пришла: сквозь веки пробивался рыжий свет (свечи в особняке Алвы были высокими и толстыми, из лучшего воска — какие и в домашней церкви не горели никогда), и Ричард сдался, расставив колени. Марианне нравился его стыд, его смущение — она тянула его за рубашку (ворот петлёй впивался ему в шею) и смеялась — какая у тебя заветная фантазия, мальчик? — будто жаждала его желаний больше, чем его тела.
Вот: сильная рука растолкала его бёдра. Тихий смешок разбил тишину, постепенно разрозненные, не связанные друг с другом видения — анонимные руки, мягкие губы слились в одно, в одного — в того, кто брал Ричарда себе, отказываясь оставаться неназванным.
— Рокэ, — заскулил Ричард и откинул голову на прохладный бортик.
Как же быстро вскипала от вожделения кровь... Точно щенок, что родился со слишком большими ушами, до которых ему ещё нужно дорасти, Ричард неловко принял в кулак крупный член, который предательски набухал от малейшего дуновения ветра или едва заметного касания — он так и не научился толком с ним управляться, несмотря на все усилия Марианны…
Марианна. Вот, кого следовало бы представлять в минуту плотской слабости: если видению не суждено было остаться безликим, пусть это будет шлюха, которую не обесчестить фантазией... Но кровь нагло требовала своего. Желание Ричарда имело лишь один образ — не кровяно-распаренный, сытый, точно дорогая кобылица и не тоненький, с короной тусклого золота волос... Нет.
Образом был Рокэ.
Первая огненная волна прошила позвоночник. Ричард выгнулся и приоткрыл губы.
Воображаемые руки сжали его сильнее, пальцы — чуткие, несмотря на мозоли и шрамы от эфеса — своевольно вертели, пощипывали, скользили по головке члена, покалывая ногтями мокрую щель; упоённо изучали его мокрое тело — никакого сравнения с заученными касаниями куртизанки… Вот он представил не только руки, но и тело: сильные плечи, поджарые, как у дикой степной кошки, мускулы; лёгкую поросль волос на груди… Тяжёлый член, лежащий между худых бёдер — бледных и крепких.
Горло продрало жаждой. Ричард облизал влажную от пота губу, но стало только хуже. Нет, стало лучше… Он видел эти бёдра и то, что между ними: в Варасте, когда они купались — Рассанна до самых гор была залита закатным огнём — и обнажённый Рокэ Алва выныривал из света, перебросив через плечо струящуюся реку волос; или когда он запрыгивал на Моро: каждое движение наполнялось тягучей медлительностью, а бриджи для верховой езды тесно охватывали пах. В первый раз Ричард тогда чудом не свалился с Соны, охваченный совершенно неуместным желанием. Стыда не оберёшься. Ричард, влюблялся и раньше: в Дейзи, свою молочную сестру; в святую Сесилию, чья икона оберегала сон в детской, в их сокольничего; в Паоло — сердце припадочно билось, стоило смуглым рукам приобнять Ричарда со спины и утянуть за собой в галерею… — ну и в Катари, конечно, и томление по собственному монсеньору было явлением совершенно обычным, а кто бы не влюбился, это же был Рокэ Алва. «Вы перерастёте», — скучно бросал ему Рокэ, не отрываясь от газеты. Он всё прекрасно знал: «жеребята» грезили им, в столице хоть и ненавидели, но обмирали при звуке его голоса, предательница Айри заваливала Ричарда письмами «немедленно доложи, что думает обо мне Ворон», и даже её величество… Даже она любила Рокэ...
Пылающая вода шершаво слизала старую кожу. Прикосновение остро отозвалось в оголодавшем до ласки теле: Ричард распробовал наслаждения, и ему было мало, но всё было не то!.. не так! Не в силах ни насытиться, ни прекратить, он скользнул по груди, рассеянно перекатил сосок и от неожиданности приложился затылком о мозаичную птицу: так ожгло вдруг разнежившуюся от горячего пара грудь.
…Ах, да. Катари. Любить её было делом чести: чем-то, слегка отдающим обязательным, мышинно-суконным душком, — Ричард немедленно вытряхивал из головы эти чужие, насмешливые мысли, но всё же, когда он упирался взглядом в замкнутые двери королевского будуара, за которыми скрывались Рокэ и её величество, — на чьём месте Ричард мечтал бы оказаться? Кого бы он мечтал любить больше — её или его?
Вспухшее сердце заняло вдруг всё пространство за рёбрами. Что его эр творил с Катари? Как это было? Марианна перевернула Ричарда на живот и вылизала между ягодиц, но он испуганно замер, когда она попыталась толкнуться в него пальцами — а что ощущала сама Марианна за завесой щедро оплаченного интереса? Было ли ей хорошо, когда её лоно ласкали многочисленные любовники? Когда они проникали в неё?
Ричард провёл заледеневшими пальцами по яичкам и ниже; сорвано вдохнул, пытаясь протолкнуть в себя ставший густым воздух: пульс бился под коленями, в губах, в горле… А каково было бы раздвинуть ноги и принять в себя член Рокэ? Принять в себя его семя — было бы оно таким же, как у самого Ричарда, или гуще? Таким же солёным, таким же… Томимый жаждой, он снова облизал губы — и на языке отдался слабый аромат дорогого мыла… Горько. Как порох... Апельсин и горечь... На Дарамском поле Рокэ взъерошил ему волосы, опалив жаром и благовониями, и Ричард, пьяный от усталости, победы и красоты, едва не потянулся, чтобы...
Вывернутая рука заныла. Плоть туже обхватила пальцы, и он нетерпеливо завозился, догоняя угасшее вдруг удовольствие.
Потянулся, чтобы что..? Какая разница, Рокэ бы никогда ему не позволил.
Ричард сглотнул сухой кашель. Его эр снисходил только до Джастина, а на Ричарда не обращал никакого внимания. «Вы, Дикон, слишком чисты и невинны для этого места», — заметил как-то за завтраком Рокэ и не пояснил — для какого «этого места»? Для столицы? Для особняка Первого маршала? Для жалкого титула оруженосца?
Если бы Рокэ только знал, как «невинный» и «чистый» Ричард яростно трахал кулак в грёзах о языке своего монсеньора — он яростно двинул пальцами внутри себя, и в приступе самоистязания запястье свело судорогой.
«Грех», прошипела бы мать и утопила бы его прямо в этой купальне. Ричард всхлипнул, продышался шершавым ртом и наконец позволил себе немного нежности: погладил тугие мышцы, пока сопротивление не ослабло и скольжение не стало лёгким и плавным, — в ревнивом переплеске воды, согревшей его изнутри, тело расслабилось, задышало, оттаяло. Восхищённый устройством сокровенной изнанки, Ричард напряг живот, и пальцы немедленно захотелось впустить ещё дальше — нутро приятно заныло, он словно нёс себе гладкий тёплый камушек.
Ричард утомлённо запрокинул голову, чувствуя на себе насмешливые взгляды морских дев — колени нетерпеливо дёрнулись, пальцы на ногах свело судорогой, пока вода проливалась в него, как семя оголодавшего до него любовника могло бы залить его изнутри. А если бы Рокэ сейчас увидел его? И что? Он бы рассмеялся над Ричардом? Равнодушно отвернулся? Заинтересованно приподнял брови и посоветовал с ехидцей «вам нужно больше фехтования, юноша, смотрите, как скованно работает запястье»? Или его глаза — головокружительно голубые, как плат Октавии, хоть и чужой святой, но невыразимо притягательнее эсператистских сухарей, — потемнели, и скоро Рокэ бы уже распластал Ричарда прямо на полу купальни, целую вечность трахая его среди молочных клубов пара?
Пот капнул с подбородка. Ричард задохнулся и распахнул глаза, ничего не видя перед собой. Самой запретной, самой страшной фантазией была не та, где Рокэ брал его как женщину — а та, где Рокэ просто целовал его. Как равного. Как... возлюбленного: Ричард прокрался бы к нему в спальню, Рокэ приподнял бы одеяло, чтобы Ричард, обнажённый, как утреннее солнце, скользнул бы на горячие простыни, отдавая своё лицо в ладонь Рокэ, шею с серебристой цепочкой эсперы — под жаркий расклёв губ, прижимаясь размаянным телом в долгожданном дремотном наплыве…
Ричард выгнул спину — вода коснулась лба, ласковой кошкой лизнула лицо — и обиженно выругался: не получалось найти точку опоры, ноги беспомощно скользили по гладкой мозаике, огненными искрами кололо кончики пальцев, лодыжки, колени и бёдра, будто чьи-то острые коготки трогали тело... Выше, выше, выше, обходя напряжённый член, вот, они скользнули в намятую пальцами дырку…. «Внутрь» — осталась лишь одна внятная мысль, почти приказ, отданный насмешливым голосом, и захлестнуло наконец судорожными жарким приливом — неотвратимым, как сухая детская лихорадка... Маленький Ричард метался внутри температурной радуги, смутно чувствуя, как лекарские пальцы разминают тело, разгоняя весёлую, пылающую кровь до гудения в голове — до звонкого, торжественного крещендо...
Ричард беззвучно крикнул, впиваясь зубами в предплечье… И, набрав воздуха, нырнул в остывшую воду. Найери и чудные птицы, пленительно пугающие, смеялись в искажённом преломлением света вышнем рельефе. Морок удовольствия постепенно выцвел, и Ричард с шумом вынырнул. Потёк спермы медленно распускался в остывающей воде. Он поднёс ладонь к губам — грех самоудовлетворения был горьким и солёным, как печаль Ребекки, которая осталась в Рассветных Садах, куда не было входа нагрешившему Айзеку.
— Неужели не смогли удержаться? — шепнул воображаемый Рокэ. — Неужели нельзя было спать в моих комнатах, перебирать блюдами с моих кухонь и не убивать единственного человека, который не пренебрегал вами? Неужели вам всегда было мало? Где же ваша благодарность?
— Возлюбите себя, как завещал Создатель — но возлюбить себя, значит, поставить Творца на второе место. Где же твоё смирение, Ричард, — эр Август печально покачал головой. — Где твоя скромность и вера? — и он странным, вороватым движением, так не шедшим к его царственным манерам императора в изгнании, сунул ему перстень — словно крыса обронила кусочек сыра. — Ты сейчас — та вышняя воля, что отделяет беззащитные семьи от Ворона, ты! И на тебя вся надежда их, все молитвы и чаяния.
— Мы наблюдаем. Мы всё видим, — вторила мать, — Вы не одни, Ричард. Мы следуем за вами. Мы ждём.
Ни минуты в одиночестве. Ни в спальне, ни под одеялом, ни в купальне — и бежать от их веры Ричарду было некуда.
Покачнувшись, он встал и растёрся широкой простынёй, босиком вернулся в спальню, оставляя за собой влажную цепочку следов. Ничего. Не холодно. В покоях герцогини Алва, пока он трахал себя с мыслями о Рокэ, расторопные слуги уже разожгли камин. Весна была тёплой, но в особняке Первого маршала топили до самой летней жары — будто боялись, что Ричард простудится и надорская хворь окончательно раздерёт измученные лёгкие на клочки.
Да нет, ерунда. Ричард равнодушно бросил простыню и потянулся. Просто южане не любили холода... Он рассеяно замер над сундуком, задумавшись о том, что надеть — какая глупость! Будто это имело значение. Рокэ всегда было всё равно — лишь бы оруженосец не позорил его обносками. Ричард натянул самую простую рубашку и торопливо дёрнул мокрые волосы гребнем, и напоследок придирчиво рассмотрел себя в зеркале — ловил следы свершившегося предательства, или, напротив, подвига, но напрасно. Там был всё тот же, сличенный с воспоминанием о себе след в амальгаме, разве что отливал недосыпной зеленцой, с чернильными подглазьями; бледнее и худее подлинника…
Эти дни Ричард не находил себя места: никак не выходило отвлечься от мыслей об отравлении. Он избегал особняка днём, гуляя по столице, а ночью, вернувшись от Марианны, мерил шагами покои, локтем или бедром въезжая в раставленную лунным светом мебель; всё вертелся в раскалённой духоте, как лис в ловушке. В мыслях задуманное убийство Рокэ произошло уже тысячи раз, но, встряхнувшись от осоловелой дремы, Ричард каждый раз с мгновенным изумлением смотрел на уже приговорённого, но вполне живого Рокэ, который пил шадди за завтраком или вытаскивал Ричарда тренироваться, с удовольствием втаптывал в землю и своего оруженосца, и последние остатки северной гордости — ещё не зная, что дни его тирании были уже сочтены. А вчера он и вовсе пригласил Ричарда в театр «развеяться», — не хватало ещё, чтобы Ричарда Окделла увидели в ложе Первого маршала, будто пленника на сворке. Мало Ричарду было издевательских пощёчин её величества, эра Августа, Эстебана и его прихвостней, Наля: даже не вопросительное «ты спишь с ним?», а утвердительное, лишённое всяких сомнений «как тебе только не стыдно раздвигать ноги перед сущим злом! Что бы сказал твой святой отец! А Мирабелла Окделльская!»
Ричард скривил губы и замер. По воркованию Данара из оконных темнот ясно узнавалась столица, но он всё равно чувствовал себя ребёнком, что чах в Надоре. Вот он возвращается с матерью со службы под похожий шум расплетённой на истоке Ивлинки. Напряжённую, седую дорогу, круто посоленную пылью и хрустящую на мелких камнях, петлей набросили вокруг Окделла: пеший путь труден, но матери всё равно (хотя за спиной фыркает Изумрудинка, которую ведёт в поводу почтительно отставший капитан Рут). Ричард сначала ещё с тоской оглядывается на него, но скоро перестаёт: спасать его некому.
У матери были свои таинственные материнские дела в горах, спрятанных вечной моросью, и Ричарду приходится ответственно волочиться с ней до последнего деревенского дома — провожать. Мать неумолима: вот и сейчас экзаменует после проповеди — «ну, что нового вы узнали сегодня?»; буравит зелёными глазами, похожими на бледное крошево льда. Как же маленький Ричард мёрзнет в её тени... «Те, кто при жизни преступил грань, отделяющую малое зло от великого, избегают Первого Суда и становятся спутниками Чужого, закатными тварями, несущими в мир скверну», — прилежным голоском тянет Ричард, и мать неохотно кивает — гордиться им она начала только тогда, когда отец уже умер.
Позже, в тишине детской спальни, Ричард вырвет страницы с рыкающими тварями и сунет их в жаровню, а саму Эсператию спрячет в сундуке под рубашками, из которых уже вырос, и где она, счастливо ненайденная, пролежит до самого олларского грабежа. Когда чёрно-белое вороньё вылетает из замка с добычей, Ричард даже выдыхает от облегчения — теперь мать ни за что не узнает о его святотатстве…
Или узнает. Если сейчас её сын не убьёт Рокэ Алву.
Ричард провёл рукой по глазам. Ну вот. Не успел вымыться, как пробило липким, обидным потом. Всё зря.
***
Он скользнул по коридору осторожно, как вор — будто до него здесь уже побывала орда дикарей, а Ричард пришёл подобрать, что осталось. Особняк вымер — ни мрачного работорговца, который подстерегал Ричарда со спины, ни пьяного гостя — пусть Рокэ с неохотой устраивал домашние приёмы, но порой эр Эмиль задерживался до утра за карточной игрой; ни очередного секретаря, которых Первый маршал менял будто бы каждый день… Никого. Никто не помешал Ричарду замереть перед дверью в кабинет Рокэ, и некому было перехватить предательскую руку с криком «попался, преступник!»
Бронзовая дверная ручка, вылитая в форме солнца, от времени позеленела до речной волны на просвет. Ричард точно помнил, как должен лечь между пальцами каждый тупой луч; знал, что за лязг раздастся при повороте; ощущал напряжение запястья под тяжестью дубовой створки: но, может быть, сегодня она будет заперта. Ведь этой ночью им нечего было обсуждать — если Рокэ вздумалось дёрнуть за поводок вокруг Ричардова горла, достаточно было пригладить гитарные струны, и Ричард бы постучался сам, слушаясь недвусмысленного приглашения… Но сегодня Рокэ не играл. Тишина тяжело, предгрозово висела над всем.
Ричард прижался лбом к прохладному дереву, чувствуя успокоительный холод стальных оковок, — и незапертая дверь вдруг поддалась.
Сидевший в кресле у камина Рокэ даже не повернул головы. Волосы, не уложенные в суровый хвост, были растрёпаны, и таким чужим было захолодевшее лицо, будто на пороге его кабинета стоял не бесполезный оруженосец, а враг, против которого даже сам Рокэ Алва был бессилен…
— Вы здоровы, эр Рокэ? — невольно сорвался с губ совершенно идиотский вопрос, как будто Ричард переживал за него.
— Если трезвость можно считать за болезнь, — произнёс Рокэ спокойно, и Ричард лишь укрепился в своей догадке. С Рокэ было что-то не так. — Так что налейте мне вина и покончим с этим.
Он постучал ногтем по подлокотнику деревянного кресла. Ричард вспомнил, как эти иллюзорные пальцы, творение горячечной фантазии, растягивали его, медленно и сладко скользили внутри, и вся кровь бросилась в лицо, но делать было нечего. Ноги шли неохотно, приходилось заставлять себя: кабинет Первого маршала, после надорских руин казавшийся совсем крохотным, сделался сейчас безоглядным, бесконечным, как урок математики хмарым утром. Проклятые благовония драли горло, воздух застревал в груди: не протолкнуть — Ричард безуспешно прокашлялся и потёр горло занемевшими пальцами.
— Скорее уж это вы заболели, — Рокэ приподнял руку: «идите сюда», — лоб, что ли, хотел потрогать, измерить жар? Какой бред — Ричард отпрянул, как кошка от святого знамения, и тонкая рука застыла в воздухе, не завершив движения. Медленно опустилась.
Ричард набычился:
— Вам-то какое дело до моего самочувствия?
— Никакого. Но вы мой оруженосец, и я несу за вас ответственность, — ровно сказал Рокэ.
Мой оруженосец. Как же Ричард его ненавидел — его насмешки, его молчание, его непостижимую, скупую милость: Рокэ был добр, когда мог себе это позволить; рядил Ричарда Окделла в шёлковые тряпки своих цветов, и развлекался, на людях одаривая поистине королевскими милостями — орден, лошадь, кольца — чтобы облить равнодушием дома.
Рокэ жёг письма, и Ричард узнал почерк и даже прокашлялся от изумления — чадило будто бы отгоревшей доносной злобой в паутинных строках. Письмо готово был рассыпаться искрами, разгоревшись в последний раз так, что от Ричарда не осталось бы даже золы. Её величество писала Рокэ. Зачем? О чём? Неужели предупредила об отравлении?.. Или напротив — отвлекала и помогала Ричарду?
Ричард заставил себя собраться, но Рокэ заметил его смущение и наконец соизволил повернуть голову… И улыбнулся Ричарду этой всезнающей улыбкой, словно бы даже со скукой — знаю, что вы делаете, так давайте быстрее. Но этого же не могло быть, Рокэ не мог знать про яд и всё равно выпить его, это невозможно даже для такого безумца, уставшего от жизни и от себя...
— Где такой праздничный день, в какой не поймали бы вора,
Не было бы вероломств, обманов, преступно добытой
Прибыли, — денег таких, что берутся мечом или ядом?
Много ли честных людей? Насчитаешь их меньше,
чем входов в Ракану, — пропел Рокэ. — Что там её величество, юноша? Здравствует?
С заведомым равнодушием — так спрашивает всезнающий взрослый у ребёнка, когда ответ ему уже известен и, в сущности, не слишком-то интересен.
— Это уж вам лучше знать, эр Рокэ, — терять Ричарду было уже нечего.
Что-то странное мелькнуло в глазах Рокэ, словно впервые он принял Ричарда всерьёз. Мелькнуло — и исчезло. Ричард дотащился до секретера, чтобы принять в дрогнувшие руки бутылку. На матовом боку отпечатались влажные пальцы. Перстень маслянисто сиял: ты — хозяин положения, а не жертва кардинала и Ворона, и Ричард гадливо отвёл взгляд. Любовь к Рокэ в свете новых открытий словно скисла, выступая оскоминой на губах; наследием отца, который вдоволь поел винограда, оставив несчастно влюблённого Ричарда барахтаться, как кутёнка в полынье, и за это чувство простить Рокэ было нельзя. Но в этом Рокэ был не виноват, конечно. Пожалуй, только в этом и не был.
Стеклянный кувшин выпукло засиял багряным боком, когда Ричард перелил «Кровь» и переступил на месте, заслонившись от скучающего Рокэ, и одним движением ссыпав крупинки яда в вино. Вот и всё.
— Как я могу отравить Рокэ Алву? Здесь нужен человек хитрый, истинный дипломат...
— Ворон не ждёт от тебя подвоха, Дикон. Он не принимает тебя всерьёз, и потому именно ты сможешь сотворить то, что не смогли все мы. Ему будет жаль сломать тебя об колено...
«Хватит уже вопросов, — говорила улыбка эра Августа. — это не окделльская епархия. Молча делай, как велено. Глупый кабан счастливее голодного философа», но именно философ получает в долгожданный обед дымящиеся куски дичи. Талигойя нуждалась в мученике, кровью которого можно было окропить эсператистский алтарь, но не так уж и важно, чья то была бы кровь — его или Рокэ...
— Я никогда ещё не встречал человека, который бы думал так же громко, как вы, — заметил Рокэ. — Вам пора бы отучиться от этой скверной привычки. Прелестным молодым людям думать совершенно не к чему.
— Вы не знаете, о чём я думаю, — буркнул Ричард и повернулся, заслоняясь кувшином, точно щитом.
— Вы думаете, что непросто вам будет меня убить, когда придёт время, — Рокэ словно бы не заметил, как вздрогнул ошеломлённый Ричард. — Не переживайте, я не держу на вас зла. Это убийство — дело, можно сказать, благородное, очень в стиле Людей Чести.
— Но вы тоже Человек Чести...
— А кто сказал, что и я не попытаюсь вас убить? — лениво заметил Рокэ. — И мне прекрасно известно о шушуканьях с благородным эром Августом: ваши попытки сохранить тайны почти так же скверны, как и компания, с которой вы якшаетесь. Ностальгировать по временам «Великой Талигойи», которой не застал — всё равно, что промакивать слёзы солдатской портянкой, — можно, но какой в этом смысл?
Ричард сглотнул:
— Если вы так уверены в том, что я вас убью, почему… почему вы ничего не делаете? Почему я ещё жив, если всех остальных вы убили? Мой отец. Эстебан… Они…
— Вы меня не убьёте, — произнёс Рокэ своим «будничным» голосом, который Ричард ненавидел — не налитый насмешливой хрипотцой, раскалённо перекатывавшейся на «Р-р-ричард» — Рокэ ни разу не назвал его по имени за эти тяжёлые дни — звучал он глухо и плоско. — Но я не сказал, что вы не попытаетесь.
— Мы же говорим о дуэли, — прошелестел Ричард. — Я к ней готовлюсь.
— Готовьтесь, — улыбнулся Рокэ одними губами.
Вино медленно колыхнулось до накренённого кувшинного края. «Чёрная кровь» была слишком горькой на вкус Ричарда: отдавала щелочной резью, словно густая морская волна, которая, как когда-то давно пообещал ему Рокэ, ждала Ричарда в Алвасете… А вот Рокэ оно нравилось: он с наслаждением втянул в себя аромат и, задумавшись, поставил полный бокал на столик рядом с собой.
— Пожалуй и всё, юноша. Прощайте. Ах, нет. Как это у вас положено — прочитайте надо мной одну из своих молитвочек, — внезапно потребовал Рокэ.
Синие глаза были непроницаемы, как окна в дождливую ночь. Вера нужна нам, чтобы совладать с мыслью о том, что мы бессильны против этого мира. Но даже с миром ещё можно было потягаться. А вот с Рокэ… Он был хорошим человеком, лишённым всякой жалости и милосердия: часами пел трогательные песни и любовался опадающей хризантемой в тонкой, алатского стекла, вазе, хрупкостью похожей на птичью косточку, — но легко посылал на смерть всех, кто был Ричарду дорог. Как же Ричард его любил. Как же Ричард его…
— Юноша?
— Я вас слышал, — выплюнул Ричард, и Рокэ рассмеялся:
— Неужели и такой малости я не заслуживаю от своего оруженосца… Ну что там эсператистские мыши читают по окончании исповеди, а? В финале, если мне не изменяет память, что такое громыхающее… «Ад арбене»…
Рокэ сухо щёлкнул пальцами, и Ричард беспомощно прижал к себе ополовиненный кувшин.
— Нельзя принять таинство, если вы разделяете веры. А я знаю, что вы не разделяете…
— Почему же. Я верю в Творца. Я просто не верю, что Ему есть до нас дело.
И всё же — и всё же Рокэ не выдал Оноре... Спас столицу от Заката в Олларианскую ночь. Спас Ричарду руку. Это же что-то значило?..
Ричард медленно разомкнул губы:
— «…Чрез служение Церкви да ниспошлёт тебе Творец прощение и мир, и я разрешаю тебя от грехов твоих во имя Истинного — »
Ричард замер. Опустил голову. Эти слова всегда заставляли его ощутить себя ближе к Создателю, и впервые за проклятые дни страх ушёл. Он понял, что сделал выбор — и понял, что был готов умереть за него. Ведь на самом деле всё было так просто. За деревьями не видно леса, как не видно было истины за пышными церковными формулами... А ведь всё было как на ладони. Ричард улыбнулся и моргнул: новопришедшая вера оказалась понятнее и проще всего на свете; лучше и материнского подвига, и обещанного в Рассветных Садах бессмертия — которое, может статься, только и обещалось за то, что Рокэ Алва был в этом мире, значит, ещё не совсем пропащем...
— Чересчур драматично, по-моему. Ну да кошки с ним, — Рокэ прервал молчание и потянулся за бокалом. Наконец-то. Сейчас всё будет кончено.
Ричард шагнул вперёд и выпустил вспотевший кувшин из рук, — столик опрокинулся, стекло распалось и вино радостно булькнуло в ковровой трясине.
Сделано. Ричард растопырил влажную от «Крови» ладонь. Влажный камень перстня послал алый сполох на изумлённое лицо Рокэ… — но изумлялся он недолго: вскочил, отбросив напускную леность, да так быстро, что Ричард даже не успел испугаться — одним стремительным, слитым рывком. «Заколет меня, что ли», — утомлённо подумал Ричард, ну и ладно, но Рокэ только перехватил его мокрые руки и начал яростно стирать вино собственным рукавом.
Ричард остро ощутил его огненную близость: скоро груди рубахи запылало багрово-винное пятно. «Уже не сойдёт теперь, вот Хуан разозлится» — не в такт подумал Ричард и удовлетворённо хихикнул. Рокэ крепче стиснул его ладони, хранящие ещё в самой мякоти дальний след его собственного кинжала, и выругался по-кэналлийски.
Каминное пламя заиграло в натёкшей лужице. Рокэ готов был выпить яд из его рук, но испугался, что Ричард отравится им сам. Как же это было странно. Или — не было?
— Нет уж, вам я уйти не позволю… Что с вами такое, юноша, прощения, что ли, ищете? — Рокэ требовательно встряхнул Ричарда.
Ричард сглотнул в немом созерцании его лица — красота, говорил Рокэ, — будет потрясением или не будет вовсе; и совсем рядом увидел его губы, сухие, нежно-розовые на фоне пробивавшейся к ночи щетины (сердце горячо ухнуло в живот, влажный ещё от апельсинового масла и купальной воды); и заметил своё сияющее отражение в глазах Рокэ, изумившись про себя: зеркало в покоях врало, вот, значит, каким на самом деле его видел Рокэ. Красивым. Чудно…
— Нет, — просто сказал Ричард и понял, что говорит чистую правду. — Больше не ищу.