Work Text:
Они не сходятся, нет. Страхиваются.
Языками, глазами — чем там относительно прилично страхиваться прилюдно. Когда Сережу вызывают На Ковер, он, зуб дает, не знает, чем все кончится, но адреналин вдаривает по нервам и нейронам в башке — а дальше чистая импровизация, адская харизма и "живем только дважды".
Спокойно-апатичную статую с седыми волосами, кажется, не прошибает вообще ничем, а потом очередная пошлая шуточка заставляет ее стрельнуть взглядом через стекло очков на Сережу — и взгляд этот обжигающий. Горячий, как песочек Сахары, ненавидящий, будто Сережа — самый противный из его бывших. Отжимающий квартиры, бизнесы, алименты и все в таком духе.
Воздух выбивает, а по губам ползет насмешка — ну, точно последний день дышит. В мысленное резюме добавляется уже бесполезное "вывел из себя экс-главу одесского клана и ныне зама всея ОПГ" — последняя радость в жизни. Если бы Сережа мог, он бы и последнее слово оставил за собой, но историю пишут живые и победители, так что в конечном итоге его все равно выставили бы скоморохом и балаболом — поэтому мысленно Сережа клятвенно обещает — как только прозвучит приговор, он заткнется и с гордо поднятой головой пройдет на плаху.
— Отпустите его. Мы уже разобрались, это чучело не замешано.
— ...Что? Как это — "не замешано"?
В принципе, он мог бы и тут сжать зубы и не выебываться, но у него нет такого принципа. А вот принцип "быть в каждой жопе занозой" — очень даже есть. Сережа все-таки не ради статуса глава безопасности — и ради статуса тоже, чего греха таить, но в основном не ради него, — он замешан везде, всюду и не раз. Он должен везде наследить, везде сунуть нос и везде посветить холеным ебалом — иначе как он обеспечит безопасность?!
— Если не замешан, велите казнить за неисполнение долга!
— Дьявол, таким самоуверенным идиотом надо еще постараться родиться, — статуя машет рукой — как-то не властно, но все мигом слушаются, начиная расходиться. Смотреть больше не на что — разве что на Сережу, все еще отсиживающего голые из-за прорезей в джинсах коленки на колючем ковре. — Ты, чучело гороховое, бездействовал, но бездействие оказалось самым выгодным — вскрыли сразу весь гнойник, вместо того, чтобы рубить головы одиночно.
Герасименко — Сережа наконец выцепляет в памяти фамилию, с определенной периодичностью мелькавшую в документах, которые ему приходилось подписывать — то своей кровью, то кровью предателей, — Герасименко трет переносицу и складывает руки на груди. Незаметно в темном зале остались только они — и куча скачущих теней от электрических лампочек, имитирующих свечи, — удивительная страсть к пафосу, Сережа одобряет.
— ...Но за грязные шуточки — ответишь головой.
Сережа еще никогда не видел, чтобы угроза звучала так обыденно, так уверенно, так многообещающе. Так что, уж извините, он никак не мог — на малю-юсенький процент, на капелюшечку, на полтаблеточки — не влюбиться в этого изверга.
— Ты не представляешь, на что еще способна моя грязная голова. И рот.
Очки снова злобно сверкают, но уже как-то мягче, добрее, что ль. Сегодня за свою задницу можно не переживать — или переживать, но в приятном, будоражащем смысле.
Сережа привык иметь дело с начальством только посредством анонимных звонков и наводок — ну и, конечно, через сеть своей гипермегакрутой слежки за всем и вся, в том числе за верхушкой, потому что рыба гниет с головы. Теперь вот встретился зубы в зубы — ну или в живот, Сережа на коленях выше не достанет, — и, как он и подозревал, и с труднохарактерными мафиозниками и гангстерами он не сошелся. Слишком он гордец, слишком они — гордецы, слишком все они — собственники и контролфрики. Слишком все они — ебучие нарциссы с социопатскими замашками.
Как Сережа и ожидал, они не сошлись.
Они страхались — острым языком к холодному и властному, горячим взглядом к нечитаемому из-за стекол очков, голой кожей по ковру и сложенными на груди руками.
***
Они не влюбляются — притираются.
В тот день, конечно, ни о каких квартирах речь не идет — не то чтоб Сережа не знает местонахождение всех конспиративных квартир и личных схронов, просто они не доходят — их хватает только на защелкивание двери архивов. Вернее, Руслана — Сережа умеет запоминать важные вещи, просто вспоминает поздно, окей? — возможно, и хватило бы, на его стороне спокойствие и выдержка, но Сережа предпочел не рисковать — мало ли что могут сделать с замом мафии недотрах и пережатые яйца, и нервозность, недовольство и ехидность Сережа еще мог бы пережить, а шальную пулю, если Руслан все-таки передумает, нет.
Даже если не убьет она, убьет разочарование, что ему не суждено потрахаться с этим божеством.
Кто-то мог бы сказать, что Сережа слишком драматичен. Не то чтобы Сережа не согласен.
Просто пошли все на хуй! Он на мафию не ради статуса работает. И ради статуса тоже, конечно, но они, по крайней мере, отлично чувствуют Сережину выебистость и не ограничивают ее.
Так вот, архив. Пыльное, затхлое место с тусклым светом — обычной лампочки, не имитирующей свечку, видимо, книжным червям надоели ассоциации со сломанным зрением или сожжением сотни трудов Александрийской библиотеки. Огонь тут не поддерживали, зато поддерживали в порядке проводку — в докладах Сережа не раз видел упоминание, что в архивах ситуация с проводами эталонная, лучше, чем во всем здании, возможно, и в Москве в принципе.
Сережа никогда не был так рад отсутствующей аллергии на пыль. И в принципе отсутствию аллергий. Руслана, прижатого к железной двери, видимо, тоже мало беспокоило наличие оной на всех поверхностях и в воздухе.
— Давай-ка назад на колени, — Руслан оттягивает его лицо от своей манящей шеи и шепчет с едва уловимым нездешним акцентом. — Что ты там говорил про свой рот?
Колени возмущенно ноют — на них до сих пор отпечатан рисунок ткани ковра, — но Сереже не привыкать забивать на мелочи ради общего успеха, поэтому опускается вниз он с поистине щенячьей покорностью — и смотрит снизу вверх, мол, почеши макушку, я ведь хороший песик? Руслановы волосы растрепались, а очки съехали — ну так что же, Руслан снимает их, пока Сережа борется с ремнем и ширинкой, и кладет на одну из свободных полок. Подслеповатый, открытый взгляд, подбородок, полуулыбка — Сережа, не отрываясь от созерцания этой картины, берет чужой член в рот.
Есть некая приятная нотка в том, чтобы сосать у своего почти прямого начальства: чужое достоинство в твоей полной власти. Пожалуй, Сережа еще никогда не чувствовал себя настолько влиятельным — власти как таковой и нет, чуть что — и пуля в лоб, Руслан не беззащитен, но на краткое мгновение можно ощутить, что все в Сережиных руках — и зубах. Доверять настолько — отчаянно, глупо, бездумно, и вообще — будь Сережа вне схемы, то только усмехнулся бы, мысленно помечая, что за двумя безумцами, перешагнувшими грань рабочих отношений, теперь нужен глаз да глаз, — когда вмешиваются чувства, даже если это всего лишь похоть, отключаются мозги. А где отключены мозги — ни о какой безопасности не может быть и речи! Сережа, как вы помните, глава службы безопасности не ради статуса. Он свои обязанности выполняет добросовестно.
Конечно, в его обязанности не входит трахаться со своим почти прямым начальством в архивах, скорее, наоборот, но...
Сережа обязательно замолит свои грехи — а учитывая, что в Бога он уже давно не верит, стоять на коленях опять придется перед Русланом. Кости будут не в восторге, но Сережа переживет.
Так они и страхиваются — Руслан не говорит "Приходи еще" или банальное "Перезвони", но Сережа читает что-то в сытой ухмылке и решает, что, если сможет припереться в чужую квартиру и не схлопотать пулю в лоб — его ждали. А если схлопочет — Сереже не привыкать умирать. Ну, мысленно. В своих планах на ближайшее будущее. Даже если это очень приятное будущее.
Работа на мафию, не забыли? Свинец — почти десертное блюдо. Вишенка на тортике.
Они страхиваются в обезличенной конспиративной квартире, на диване, возле которого разбросаны листы личного дела Сережи: информация — это оружие. Страхиваются в подъезде, тихом, сыром, в котором гулко раздаются любые шлепки кожи об кожу. Страхиваются в рабочем автомобиле цвета металлик, страхиваются в Сережином недоофисе, больше напоминающем холостяцкую берлогу размерами меньше, чем самая маленькая студия самого охуевшего застройщика, страхиваются в архивах — потому что успех надо закрепить, пусть даже пылью, спермой и неудобно болтающимися на бедрах джинсами.
Влюбляться им некогда. Любовь — блажь, а у них в жизни и так полно нелепой дури, из-за которой их могут порезать на бекон и суповые наборы. Но они встречаются с завидной регулярностью — Сережины агенты не так часто видят его холеную рожу, а Сережа ведь скорее сдохнет, чем недосветит ею во всех местах, где можно и где нельзя. Привыкается — как привыкается к наркотикам или алкоголю. Тупая привычка, пристрастие, меняющее химию мозга, состав крови, образ мысли.
Любовь в этом адском коктейле никак не замешана. В нем есть адреналин, имеет место быть серотонин и дофамин, конечно же, куча похоти, будто у них спермотоксикоз, и ощущение власти — одного над другим, другого над первым. Перчинка необычности, перчинка служебного романа.
Не то чтоб Сережа никогда не трахался с вышестоящими — дело было в исключительной рабочей бесполезности их с Русланом отношений. И в том, что Руслан — не блондинка с третьим размером. Сережа весьма хорошо оценил, насколько не-блондинка — оказывается, когда на тебя ложится мужик, это минус почки и плюс боль в межреберье, оказывается, когда низко стонут в уши, это приятно, оказывается, когда он весь в мыле и порохе после очередной вылазки в поле, приятно не только трахать, но и быть трахнутым — лицом в подушку, руками за спину, задницей кверху.
Они не влюбляются — притираются по смазке, по слюне, по поту, по сперме, по пороху, по крови, по пыли, по земле, по снегу, по адреналину и по страсти.
Десна в десну, сплавившись, страхавшись. Поэтому, конечно, когда Сережа с кровожадным азартом хватает за шею изменщиков, он шлет Руслану анонимное сообщение: "когда будешь рубить голову очередному предателю, которого сейчас приведут тебе на ковер, проверь кармашек куртки — там для тебя рафаэлка." Поэтому, конечно, Руслан ходит такой довольный и холеный (Сережа не видел, ему передавали). Даже смерти выбирает милосердные — почти мгновенные, почти безболезненные, почти без лишней крови.
Влюбленность — слишком неэгоистична для них. Им подходит только притирка, привычка — пагубная, как и любые привычки.
Но они мафиозники, алло. Им не привыкать ходить по острию секиры.
***
Они могли бы съехаться, как, знаете, делают обычные люди. Они не съезжаются.
То есть, Руслан, наверно, съезжает. Крышей. Когда Сережа въезжает. В здание управления. На лаково-черном автомобиле.
Сереже хватает наглости ухмыляться под прицелом не одной пушки. Хорошо, что окна не тонированные — в тонированные стреляли бы, и не подумав проверить, кто внутри, а Сережа — Сережа имеет репутацию ебанутого, поэтому две минуты на оправдания ему дают.
Конечно же, никто и слышать не хочет, что это было единственным выходом в пошедшем по пизде задании. Его могли бы казнить — прилюдно и с особым извращением, потому что больше, чем предателей, мафиозники ненавидят непредвиденные расходы, — но Сережа глава службы безопасности не ради статуса. Поэтому, как на главного виновника торжества, на него ложится усиленная защита расхераченного логова — и чтобы ни одной утечки, ни одной статьи в СМИ, ни одного зеваки рядом.
И Сережа блистательно справляется с заданием — ни единой пылинки не падает на начищенные сапоги, ни единого волоска не падает с головы клана. По канонам, его должны распять сразу после устранения последствий цирка на выезде — и Сережа смиряется. Это же мафия, крутые сукины сыны, не прощающие оплошностей, ущерба репутации и машин в здании. Он молит (Дьявола, конечно) только о том, чтобы на том конце Ковра оказался Руслан — не потому, что его черствое сердце способно смиловаться, нет, ни капельки; а потому что Сережа хочет последний раз увидеть его светлый лик и умереть с его именем на устах.
И Сережа достаточно драматичен, чтобы воплотить это в жизни, но в итоге верхушка куличика лишь неприязненно смотрит на него, завалившегося с отчетом о завершении работ, и машет сухонькой рукой — иди на все четыре стороны, Смолин. Или по одному конкретному направлению — в конце концов, они с Русланом даже не пытались шифроваться.
Руслан не встречает его с распростертыми объятиями — только с тяжелым вздохом, мол, какой же долбоеб мне достался, и тыканьем грязной лопаточкой в грудь. На плите шипят жарящиеся котлетки, там же стоит кастрюля с уже остывающими макаронами, и Сережа точно смотрит на него глазами-сердечками — он не влюблен, но сердце имеет свои слабости.
Если его тут собрались кормить, значит, Руслан не держит на него зла. А если и держит, и в этих макаронах был какой-то изощренный яд, на который у Сережи нет иммунитета, так что же — умереть от рук Руслана и с его именем на руках он мечтал последние несколько суток.
Они не съезжаются, но горячие котлетки, от которых несет чесноком, и недосоленные макарошки ощущаются как дом.