Chapter Text
На бархатную морду лошади тихо и медленно ложились снежинки. Сама лошадь лежала на боку, уже наполовину занесенная снегом; ее окоченевшие ноги были неловко вытянуты и уже порядком обглоданы, а разметавшаяся по земле грива слиплась и смерзлась от крови. Все вокруг было очень красным. Поляна пестрела звериными следами – кое-где из-под снежного покрывала показывалась стылая черная земля.
Гурни с тоской посмотрел на мертвую лошадь. Звери успели подчистую снять мясо с ее ребер. Внутренностей в развороченном брюхе явно не хватало, а на крупе и бедрах красовались рваные следы клыков и свисала мерзлыми клочьями когда-то рыжая шкура.
Гурни любил эту лошадь. Она была ласковой, кроткой и не отказывалась от лишнего кусочка сахара. Ему нравилось с ней разговаривать – она была отличным слушателем и никогда не перебивала.
– Дейзи, старушка, – выдохнул он и покачался с пятки на носок, с тоской разглядывая лошадиный труп, – как же ты так.
Лошадь не ответила. Ее подернутый молочной дымкой смерти глаз, еще не тронутый жадными птицами, безразлично смотрел в пасмурное серое небо.
Гурни вздохнул и снова оглядел поляну. Следы на ней выглядели совсем свежими; некоторым не было и часа. Снежный покров пестрел полузасыпанными лунками волчьих следов – десяток, не меньше, и попировали они на славу, но потом их спугнуло что-то большое и опасное. Гурни сглотнул и прислушался, но не услышал ничего, кроме беличьей возни в кронах сосен и далекого птичьего посвиста. Он на всякий случай скинул с плеча старую охотничью винтовку и медленно побрел по кругу, продолжая осматривать снег до тех пор, пока не наткнулся на свежую цепочку следов. Они принадлежали явно не медведю, и Гурни даже выдохнул с облегчением, подумав, что ему не придется отваживать со своей земли голодного невыспавшегося гризли. Впрочем, на поляне побывала пума, и притом необычайно крупная – а это ничего приятного тоже не сулило.
Ранчо Гурни находилось в глуши на самой окраине округа Сублетт, а его земля граничила с землями заповедника. Его это вполне устраивало – в такую даль мало кто забирался, а образ жизни он предпочитал вести уединенный, и ежемесячных выездов в Пайндэйл ему с лихвой хватало для социализации. Дела у него на ранчо шли ни шатко, ни валко, но сводить концы с концами он как-то умудрялся – а чего еще нужно было от жизни простому человеку? Однако же иногда он жалел о своем образе жизни, как пожалел и сейчас, прикинув, сколько времени займет дорога к дому и обратно. Лошадь следовало, пожалуй, прикопать, раз уж пума её не утащила. Решила, видать, что в такой холод закапывать мясо в снег не обязательно.
В принципе, Гурни с ней был согласен. Зима в этом году выдалась морозная, и снег не таял, а скрипел под ногами, а дыхание вырывалось изо рта белыми облачками и рассеивалось в воздухе призрачной дымкой. Даже за то время, пока он стоял здесь, снегопад усилился, и колючий ветер нет-нет да и швырял в лицо мелкую ледяную крупу.
Он очень замерз. По собственному дыханию определил, откуда дует ветер – выходило, что с северо-запада. Гурни развернулся, сбил с подошв налипшие комья снега и повернул обратно. Ледяные иголки больно впивались в правую щеку. Гурни отмахнулся от заснеженных ветвей и накинул капюшон куртки, оставляя позади поляну с мертвой Дейзи. На душе у него было неспокойно, будто он бросал ее на растерзание. Но погода стремительно ухудшалась, и возвращаться сюда с лопатой на ночь глядя было не самой лучшей идеей. Под ботинками хрустел снег, а над землей поднималась легкая поземка, заметая следы – и его, и волчьи. Около часа Гурни, пригибаясь, пробирался сквозь сугробы и можжевельник. Он рассчитывал добраться до дома до того, как по-зимнему бледное солнце, невнятным затертым кругляшом проглядывающее иногда сквозь лохматые снежные тучи, закатится за верхушки гор, но деревья все не кончались и не кончались. Наконец, сосны стали редеть, уступая место редкому бурелому. Под снегом местность казалась ему совсем незнакомой. Гурни пытался вспомнить овраги, приметные камни, устье ручья, но ничего не совпадало. Холод пробирался глубже под одежду, просачивался под кожу. Пальцы в рукавицах немели, и Гурни сжал кулаки, безуспешно стараясь сохранить ускользающее тепло.
Скоро должно было стемнеть. Гурни поднес к глазам запястье и приподнял рукав куртки, чтобы взглянуть на циферблат наручных часов – фосфоресцирующие стрелки показывали двадцать минут пятого. Мир вокруг начал понемногу приобретать голубой оттенок, возвещающий о приближении сумерек. Гурни витиевато выругался сквозь зубы и побрел дальше, забирая к югу – там, за хребтом, как ему казалось, был спуск, ведущий к ранчо. А если его и не было, то с высоты он хотя бы сумел бы рассмотреть, куда именно ему нужно идти.
Внезапно его взгляд скользнул по стволу старой осины. Гурни мгновенно замер. Рука будто бы сама потянулась к прикладу винтовки. На высоте чуть выше его плеч кора была содрана длинными и глубокими параллельными бороздами. Еще свежие, без инея, следы когтей. Он огляделся и увидел вокруг прихотливую цепочку крупных следов – без сомнения, тех же, что видел на поляне, где осталась Дейзи. Их уже заметал снег.
Он медленно поднял голову, вглядываясь в сплетение голых ветвей и хвойных лап над головой. Ничего. Ни движения, ни сливающейся со стволом тени. Тишину зимнего леса нарушали только свист ветра и звук его собственного хриплого дыхания.
Это была та самая пума, что перед этим пировала Дейзи, сомневаться тут не приходилось. Очень большая, судя по расстоянию между царапинами. И сейчас она бродила где-то совсем рядом. Возможно, наблюдала, припав к толстой ветке, бесшумная и припорошенная снегом, или осторожно обходила его по дуге, оценивая двуногую добычу, которая сама пришла в ее владения. Хорошо, что она сытая, мысленно сказал себе Гурни. Сытая пума всегда ленивее голодной.
Убедило его это только отчасти. Сытый зверь все еще мог быть любопытным или охранять свою территорию. А может, она уже снова проголодалась. Холод требовал калорий. Гурни сглотнул. Он представлял себе зверя: его гибкое, мускулистое тело, сливающееся с сумерками, беззвучную поступь по снегу, мощные короткие лапы, способные сократить любое расстояние в несколько длинных прыжков. Он сделал несколько осторожных шагов назад от дерева, не поворачиваясь к нему спиной, пока не уперся взглядом в следующее. Ничего. Только следы на стволе говорили о недавнем присутствии хищника.
Нужно было убираться, и срочно. Гурни вздохнул и побрел дальше, туда, где темнели на фоне акварельно-синих туч силуэты елей. Снегопад усиливался; на бороде и усах у него намерз иней, и он, чертыхаясь, каждые несколько минут вытирал мокрой перчаткой окоченевшее лицо. На ресницах наросли льдинки. Ног в ботинках он уже не чувствовал, но пальцы ломило все равно.
– Т-твою мать, – глухо пробормотал Гурни. Шагать в гору было тяжело. Он оглянулся назад, но в сгущающихся сумерках за стеной снега было сложно разглядеть даже собственные следы.
Вот черт, подумал Гурни, чувствуя, как в груди зарождается тяжёлый и холодный комок паники, я же так ничего не смогу разглядеть даже с хребта. Черт. Чертчертчерт.
Он торопился, уже не выбирая дорогу, продирался через подлесок и поскальзывался на поросших лишайником камнях. Но когда вышел на пригорок, оказалось уже слишком поздно. Он не видел знакомой дороги, не видел ручья. Только качались под порывами ветра черно-белые верхушки елей, выныривая из белой пелены, сливающейся с низким, свинцово-серым небом.
Он пошел обратно, стараясь попасть в свои же следы, но их уже почти занесло, и вскоре он совсем потерял дорогу. Вместо того, чтобы выйти к поляне с Дейзи, Гурни уперся в сплошную стену молодого ельника. Он развернулся и пошел в другую сторону, уже быстрее. Дыхание сбилось, ветер в клочья рвал застывающие на холоде выдохи. Скоро он снова уткнулся в то же дерево со следами когтей. Сердце Гурни слабо и неприятно ёкнуло. В этот раз он попробовал двигаться на юго-восток – но через полчаса снова заметил слева уже припорошенные снегом царапины на стволе.
Гурни постарался глубоко вздохнуть, и легкие обожгло морозным воздухом. Потом он потряс головой. Нельзя поддаваться панике, сказал он себе. Все равно не поможет. Гурни присел на корточки, подышал на окоченевшие руки и попытался сосредоточиться. Над его головой укрытые снегом деревья напоминали высокие стены склепа. Серые клочья облаков не давали ни намека на положение солнца. Только сгущающийся серый свет, высасывающий последние краски из окружающего его леса. Ветер теперь дул с севера – или так ему казалось в ложбине? Ранчо наверняка было всего в нескольких милях, но Гурни не имел ни малейшего представления о том, в какую сторону ему идти.
Долго сидеть без движения тоже было нельзя. Гурни заставил себя встать. На этот раз он шел строго по ветру, пряча лицо в ворот куртки. Ему во что бы то ни стало надо было выбраться из этого проклятого лабиринта сосен и заметенных низин. На ходу он старался считать вдохи и выдохи – что угодно, что отвлекло бы его от осознания того, что он заблудился в месте, которое считал знакомым. Гурни всегда был в этих лесах как дома; и вот, оказалось вдруг, что он тут всего лишь гость, и при этом гость нежеланный. Хотя, возможно, исправился он, возможно, огромная голодная пума будет рада встретить его, когда он уже совсем выбьется из сил. В ушах гудел ветер, но Гурни слышал только свое дыхание и опротивевший скрип снега. Но в какой-то момент ему показалось, что еще до него донеслось отрывистое «эй!», но оно тут же потерялось посреди метели.
Гурни вскинул голову, огляделся. Хотел, было, крикнуть в ответ, потом вспомнил про зверя, все еще бродившего где-то рядом. Крик больше не повторялся. Гурни крякнул, перехватил поудобнее винтовку и пошел дальше, стуча зубами от холода. И вдруг впереди, сквозь размытую вуаль часто сыплющегося снега, мелькнуло пятно. На белом оно казалось неестественным, почти тревожным алым. Гурни сжал зубы и пошел навстречу.
Это была не кровь. Пятно скоро обрело форму, оказавшись теплой, потрепанной флисовой рубашкой. Человек стоял, непринужденно прислонившись к дереву плечом, и махал ему рукой. Гурни нахмурился. От снегопада и усталости глаза у него слезились, но обветренное смуглое лицо, обрамленное гривой длинных черных кудрей, казалось ему незнакомым.
– Эй! – снова подал голос незнакомец. – Неужто и правда живая душа?
Гурни замедлил шаг и остановился, не выпуская человека из поля зрения. Тот выглядел целым и невредимым – и даже слишком уж безмятежным, если на то пошло. Будто стоял не посреди пурги, а вышел на прогулку. На губах его играла широкая улыбка.
– Вы кто? – хрипло спросил Гурни.
– Новый егерь, – бодро отрапортовал мужчина и похлопал себя по груди. – Дункан. Приписан сюда. Вы, наверное, с того дальнего ранчо?
Это знание почему-то насторожило Гурни еще больше. Он кивнул, не приближаясь.
– Заплутал здесь, – признался он, игнорируя вежливость. – Думал, знаю эти леса, как свои пять пальцев, а вот оно как.
– С кем не бывает в такую непогоду! – Дункан махнул рукой. Гурни подумал, что движение было какое-то плавное, будто неестественное. – Все на свете замело. Вам к ранчо? Так это туда, – Дункан уверенно указал чуть левее того направления, куда шел Гурни. – Миль пять, не больше. Идите по ложбине, пока не упретесь в сухой ручей – и дальше, против течения. Оно сейчас, понятно, под снегом все, но направление поймете. Как выйдете на каменистую гряду – ранчо будет как на ладони. Не промахнетесь.
Гурни мысленно примерил маршрут на свою мысленную карту местности. Все было верно – ручей, каменистый склон. В груди потихоньку затеплилось облегчение.
– Откуда так точно знаете? – спросил он, вглядываясь в лицо егеря. Тот продолжал улыбаться, но в его светлых глазах, как казалось Гурни, томилось что-то выжидающее.
– Я ж егерь, – повторил он, как будто бы это объясняло абсолютно все. – Обхожу лес. Как мести пошло, укрылся тут в охотничьем домике, до него рукой подать. Там же и печка, и запас дров. Может, и вам проще там ночь скоротать?
Он говорил дружелюбно и спокойно. Гурни что-то не нравилось, но он никак не мог понять, что именно.
– Домик тот… старый, Картера? – переспросил он, чтобы выиграть время.
– Он самый, – без запинки подтвердил Дункан. – Можно сказать, до завтра там моя штаб-квартира.
Гурни кивнул. Все сходилось – и маршрут, и домик. А его чувство… ну, с кем не бывает, в такую-то погоду.
– Спасибо, – глухо сказал он. – Но я все равно к себе пойду.
– Конечно, конечно, – Дункан отступил в сторону, пропуская его. Он продолжал улыбаться. – Вас, наверное, дома заждались.
– Да нет, – сказал Гурни и тут же об этом пожалел.
– Если что, заходите, – сказал ему в спину Дункан. Гурни буркнул что-то в ответ и зашагал в указанном направлении, чувствуя сквозь одежду, как между лопаток жжется чужой взгляд. Он не оборачивался и не ускорялся, но все время прислушивался, не раздастся ли за спиной скрип снега. Но вокруг снова были только ветер и его собственное дыхание. Скоро снег под ногами стал более рыхлым. В белых комьях на ботинках Гурни рассмотрел следы песка. Идти против несуществующего течения было странно, но направление ручья он действительно помнил. Он двинулся вверх по руслу, по самое голенище проваливаясь в снежные карманы между камней. Лес начал редеть, и вот, наконец, Гурни узнал и путь, и засыпанную тропу.
Деревья кончились. Внизу, на заснеженной равнине, белел его старый дом с черной прорезью окна. Темнели силуэты сарая, конюшни. Ему даже показалось, что он слышит ржание – лошади жаловались на холод. Незнакомец не соврал.
Идти, видя перед собой цель, оказалось гораздо легче. И все же Гурни показалось, что прошла вечность, прежде чем он поднялся на скрипучее крыльцо и открыл дверь.
Оказавшись в доме, он первым делом повернул замок и повесил цепочку, а потом подошел к окну, которое выходило на равнину, и задернул шторы. Потом сбросил сырую куртку и ботинки и включил термостат. Но даже оказавшись в безопасности, он не мог отделаться от мысли, что сейчас кто-то другой стоит там, на каменистой гряде, в темноте и метели, и смотрит в его светящееся окно. И улыбается. Потому что только когда до ранчо оставалось уже с полмили, он сообразил, что именно было не так: охотничий домик Картера сгорел дотла прошлой осенью во время сухих гроз.
И все в округе об этом знали.