Chapter Text
Мадрид, город удивительный, сколько бы ни считался городом мужественным, оплотом военной мощи бесконечной империи, над которой никогда не заходит солнце, ее непобедимым центром, несомненно, обладает скорее характером непостоянной женщины. Иначе никак нельзя объяснить, почему он то проявляет безраздельную благосклонность к несчастным счастливцам, населяющим его так плотно, то попросту поворачивается к ним задницей и задирает нос, будто бы и дела ему нет до их горя. Особенно ревнив он к чужакам, по глупости возомнившим, что город этот им абсолютно понятен и подвластен, тогда как если и есть над ним власть, то одного Господа Бога нашего, так усердно поощряющего печально известный испанский порок и ярость и столь же знаменитую, но реже встречаемую на самом деле испанскую добродетель. Совершить эту ошибку имел неосторожность и один юноша, не успевший ещё отрастить толковых усов, но в силу зелёных своих девятнадцати лет считающий себя себя куда важнее, чем был на деле. Звали его Фернандо Мартинес, и о семье его не известно, пожалуй, ничего, кроме того, что был он из рода обедневших кабальеро, о которых поговаривали — но только поговаривали, потому что отца его слишком уважали в родной Валенсии, чтобы говорить открыто — что они из новохристиан. Из дома он привез только длинный кинжал и валенсианский выговор, но был, как водится, горделив и даже заносчив, а потому нередко попадал в весьма опасные передряги, пока не обжёгся так, что поумнел наконец.
Дело было уже поздно ночью, когда на улицах остаются одни лишь пьянчуги, головорезы и спешащие на свидания; Фернандо возвращался в свое аскетичное жилище, в котором кроме постели пока толком ничего и не появилось, задержавшись в таверне за игрой в карты, что выходило у него весьма неплохо — но это отдельная история. Пьян он не был, но менее задирист от того не стал, и потому, второпях не оглядевшись по сторонам и ненароком толкнув плечом прохожего, поспешил обвинить того в оскорблении чести, как это нередко происходило на улицах Мадрида — со всем известными последствиями.
— Смотри, куда идёшь! — прошипел он, прежде чем успел вообще рассмотреть обидчика, а ведь прекрасно знал, что слова такие приводят в лучшем случае к поножовщине. Незнакомец замер, на полшага выступив из тени — молодой мужчина, крепкий и высокий; окинул Фернандо презрительным взглядом, явно считая себя выше этого, и собрался было уже продолжить свой путь, но Фернандо перегородил ему дорогу, угрожающе, как ему самому казалось, и с тихим лязгом вытаскивая эспаду из ножен эдак на треть. Ну, чтобы вопросов не осталось. Было бы из-за чего драться, но по юности везде найдешь повод попрактиковаться в искусстве размахивать клинком и героически рискнуть жизнью, даже если повод пустяковый.
Будь Фернандо поумнее, он бы наверняка заранее разузнал, каких людей стоит опасаться, чтобы не попасться под горячую руку и не окончить жизнь под чьим-нибудь окном в тот час, когда из него как раз выплеснут помои; будь он повнимательнее, он непременно узнал бы в незнакомце человека, которого порой называли лучшим фехтовальщиком в Мадриде, и этой почести тот заслуживал вполне. Ни один здравомыслящий человек, не мечтавший о самоубийстве или хотя бы не уверенный в том, как владеет эспадой, не стал бы переходить ему дорогу; этот кабальеро, известный как Луис де Кордоба, обладал вспыльчивым нравом и потрясающей способностью в зависимости от своего желания или убить наповал, или оставить противника калекой до конца жизни одним выпадом. Но, как известно, ночью все кошки серы, и потому лязгнула сталь, сверкнули в полутьме клинки, ведь такой наглости дон Луис стерпеть уже не мог, даже если и не планировал в этот вечер лишний раз пятнать душу. Он не имел обыкновения нападать на слабых первым, а мальчишка был уж слишком уверен в себе, чтобы оказаться опасным противником, и его было даже жаль, но раздражение все же вытеснило жалость и заставило движением плеча вскинуть плащ и поймать его предплечьем, вытягиваясь, как струна.
Если бедный Фернандо в этот миг и испугался, то виду не подал, ибо считал, что начатое непременно надо доводить до конца, как бы сумасбродно это ни было. Он вскинул эспаду, ощерился, как рассерженный щенок, и бросился прямо вперед, чего, как известно, делать никак нельзя, если противник не полный дурак или не пьян вдрызг; поединок этот закончился бы, так и не начавшись толком, Фернандо оказался бы наколот на клинок, как поросенок на вертел, и песенка его была бы спета, но предсмертного хрипа не прозвучало, только сдавленное ругательство — и ругался не Фернандо.
Дон Луис, конечно же, видел каждое его движение, рассчитывая на несколько ходов вперёд; поведи себя мальчишка чуть разумнее, он позволил бы ему несколько уколов для успокоения совести — пусть умрет, думая, что имел шанс — но такая глупость окончательно уверила его в необходимости закончить дело быстро и чисто. По обыкновению он шагнул в сторону, даже не пытаясь сбить столь отчаянно выброшенный и в его сторону клинок, и собирался уже уколоть — в горло, быстро и аккуратно, проча почти мгновенную, но неприятную смерть — как нога его скользнула, подгибаясь, в куче дерьма; куда там было разглядеть в сумраке переулка! И все бы ничего, только вот тщательно удерживаемое равновесие дон Луис потерял, совсем немного накреняясь в сторону, но этого хватило, чтобы сцепились квилоны разминувшихся клинков; Фернандо, по неопытности изо всех сил вцепившийся в рукоять, не успел выпустить ее из пальцев, сильное движение, предназначавшееся его горлу, дернуло его назад, заставляя споткнуться... Соображай дон Луис в этот момент здраво, ему ничего не стоило бы перехватить рукой перекрестье и отпрянуть в сторону, но он так опешил от неожиданности — никогда ещё с ним не происходило такого — что он замер на месте, как истукан. А Фернандо — бедный Фернандо — совершенно потерял самообладание, только крепче схватив рукоять, и толкнул собой противника; так и полетели они оба наземь, в грязь вперемешку с нечистотами, и в переулке раздалась не слишком странная в такое время последовательность звуков: совершенно не опасный лязг металла, глухой удар, не слишком мужественный вскрик, а за ним — чрезвычайно грязное ругательство, какое редко услышишь.
Такого позора лучшему фехтовальщику в Мадриде переживать ещё не случалось — мало того, что драки не вышло, он весь извалялся в дерьме, так ещё и мальчишка, вообще-то отнюдь не щуплый, свалился на него всем весом, плотнее впечатывая в мостовую. Ярость, которую он редко позволял себе, вскипела мгновенно; дон Луис заскрипел зубами, с шипением проклиная тот час, когда мать этого недоумка раздвинула ноги, и дернулся было, чтобы выхватить кинжал и убить хоть так — заслужил! Только вот Фернандо, сколько бы молод и задирист ни был, все же не был лишён ума и чувства, которое называют честью: осознав, что идея нападать была поспешной, а теперь получилось уж совсем нехорошо, он поспешно вскочил и нерешительно подал противнику руку, совершенно забыв о том, что вполне может так без нее и остаться. Он не мог знать, с кем дрался, но понимал, что случившееся унижение для противника, к тому же явно более умелого, едва ли не смерти подобно.
— Я прошу прощения, сеньор, — пролепетал он, опустив глаза, — Я виноват перед вами.
— Ах, вот как заговорил, щенок! — дон Луис разъяренно плюнул в сторону, отбивая протянутую ему руку и поднимаясь сам. Он поспешно оглядел себя, тут же брезгливо поморщившись — плащ был безнадежно испорчен, а видавшая виды, но бережно хранимая эспада жалко лежала в грязи.
— Вот, сеньор, возьмите, — голос мальчишки заставил обернуться на него и обнаружить, что тот сдирает и протягивает собственный плащ, куда более потрёпанный и куцый, но чистый: кому-то повезло изваляться поменьше. За дерзость стоило бы добить его на месте, хоть в лицо плюнуть, но почему-то дон Луис заколебался — уж так виновато выглядел его горе-противник, дрожащей рукой сующий ему свою тряпку. Так он и не понял, почему принял плащ и плюнул не в лицо, а в сторону, подбирая эспаду с мостовой и быстро уходя в темноту по улице, на которой его так нагло остановили.
Фернандо ещё несколько мгновений стоял на месте, нерешительно смотря вслед уходящему, и множество мыслей проносилось в его горячей голове — слава Господу, что уцелел; не стоит впредь так опрометчиво бросаться на незнакомцев... Подобрав свой клинок и кое-как оббив грязь с сапог, он поплелся в сторону дома, надеясь, что хозяйка не слишком будет ругать его за столь позднее возвращение. Куда было знать что ему, что дону Луису, так и скрежетавшему зубами и едва опомнившемуся от ярости, что встреча эта, скорая и нелепая, станет началом большой дружбы, которой суждено будет жить не одно десятилетие...