Work Text:
Петр проснулся от духоты. Полежал немного, глядя в темноту потолка и с трудом вдыхая густой раскаленный воздух. Потом все-таки нашел в себе силы протянуть руку и нащупать кнопку настольной лампы над головой. Щелчок. И ничего. Второй раз за неделю вырубилось электричество. В понедельник его чинили почти сутки. Сейчас тоже вряд ли справятся быстро.
Ужасно хотелось пить, но чистой воды осталось только заварить утром чай, а пить то, что текло из крана… Нет, спасибо, Петр еще не докатился до такой степени отчаяния. Но и лежать в горячей, мокрой от пота кровати становилось невыносимо, и Петр со вздохом поднялся, опустив босые ноги на пол и раскрытой ладонью отбрасывая с лица спутанные волосы. Часы бесстрастно показывали три часа. Еще целых три до подъема, но уснуть в этой духовке, без малейшего притока свежего воздуха, уже не представлялось возможным.
Петр поднялся и в два шага преодолел расстояние до небольшого квадратного окна. Нащупал кнопку, поднимающую плотные внешние жалюзи. Дождался, пока они с надсадным гудением, слышным даже изнутри, поднимутся. Потом повернул рычажок и открыл окно.
В комнату ворвался сухой теплый ветер. Прохладнее от него не стало, но хотя бы немного свежее. Петр прислонился виском к оконной раме и почему-то вспомнил, что раньше – давным-давно – окна в небоскребах не открывались из соображений безопасности. Сейчас на безопасность всем было начхать. И вообще, скажите спасибо, уважаемый товарищ Елфимов, что вам выделили индивидуальную квартиру с окном и кондиционером. Могли бы, как те несчастные работяги с «Эталона» жить в сущих бараках, где из удобств только древний – наверно, еще довоенный – вентилятор. Один на несколько комнат коммуналки. Неудивительно, что к Нижнему поселку даже свою подстанцию скорой помощи приписали. Правда, толку с нее было…
Смотреть на набивший оскомину пейзаж было едва выносимо. Дом №9 по улице маршала Еременко стоял слегка особняком, не посреди леса таких же уродливых высоток, призванных вместить как можно больше народу на минимальной площади, и с 30-го этажа в смутном свете зарождающегося утра Петру было отлично видно укрытый сияющим серебристым куполом Центральный район. Единственный из девяти, где в воздухе не висел постоянный заводской смог, смешанный с тонкой, как пудра, пылью, песком, сажей и прочей разъедающей легкие мерзостью. Там, под куполом, даже росли деревья. И стояли фонтаны с чистой питьевой водой. И по улицам можно было ходить не в берцах, а в легкой обуви. И даже не было необходимости кутаться в бурнус от солнца – купол сам обеспечивал защиту. Петру иногда приходилось по долгу службы бывать под куполом, и каждый раз это ощущалось, как визит на другую планету. Или в другое время. То, что было до войны.
Пальцы сами собой нашарили на подоконнике пачку сигарет и коробку спичек. Курить вообще-то было вредно, о чем очень любили напоминать по визору, и даже в крутящиеся по вечерам фильмы традиционно пихали излюбленное «Минздрав предупреждает» и стыдливо замазывали сигареты. Петру это всегда казалось несусветной дикостью. Здесь, на краю Великой Пустыни, были тысячи других вещей, способных убить куда быстрее, чем пачка сигарет.
Рот привычно обожгло табачной горечью, и Петр глубоко затянулся, глядя, как над Сталинградом нехотя поднимается солнце. Если правы были древние египтяне, и солнце по ночам путешествует по подземному миру, наверно, там, внизу, ему куда приятнее, чем здесь, наверху. Кому захочется каждый день смотреть на то, во что превратилась пресловутая голубая планета.
Называть Третью мировую Третьей мировой все еще было не принято. По визору упорно величали ее Последней Отечественной, и день, ну допустим, победы в ней – 2 февраля – остался единственным большим национальным праздником. Для Петра он ничего толком не значил. От той условной победы его отделяло слишком много десятилетий. Да и о какой победе можно было говорить, когда по ту сторону Атлантики все превратилось в безжизненную пустыню, такую же, как та, что начиналась прямо за городской чертой, радостно сожрав Гумрак, Городище, Горьковскую станцию и еще кучу пригородных поселков. Пустыня регулярно пробовала на зуб и сам город, засыпая улицы песком и жадно дыша своей раскаленной пастью. Когда приходил хамсин, жизнь замирала. А потом выползала снова, с руганью откапывая двери и окна, сметая с узких кривых тротуаров маленькие и большие барханы.
Петр стряхнул пепел с сигареты. Да, возможно, это и есть победа, раз Америки как государства больше не было на карте, а из сверхдержав остались только израненная, но живая и по-прежнему огромная Россия и пострадавший ничуть не меньше и уже восстанавливающий население Китай. В новостях о Последнем Союзе говорили оптимистично, но Петр подозревал, что Китаю на своих территориях, часть из которых тоже изрядно пострадала от климатического оружия, скоро станет тесно. И тогда точно наступит самая-самая Последняя мировая война. После которой Земля избавится, наконец, от своего назойливого венца творения.
Пустыня снова дохнула жаром, и за спиной вдруг со щелчком загорелась настольная лампа. Надсадно загудел оживший кондиционер. Петр смахнул ладонью налетевший на подоконник мелкий рыжий песок и закрыл окно. Еще было немного времени на сон. Тем более, решимость в нем наконец-то окрепла, и внутренний голос потребовал: «Сегодня или никогда».
Петр рухнул обратно в кровать, закрыл глаза и провалился в сон.
В семь утра, когда он вышел из подъезда, воздух уже плавился от жары. На потрескавшемся асфальте спокойно можно было жарить яичницу. Петр припомнил вкус натуральных яиц и невесело усмехнулся. В последний год яйца были редкостью – приходилось обходиться яичным порошком. Та еще дрянь, после которой во рту ощущался тонкий привкус химии.
Коварно ударивший из-за угла суховей заставил чихнуть и торопливо закрыть рот и нос краем бурнуса, застегивая специальный замочек за ухом. Пустынная маска у Петра имелась, но запасных фильтров к ней было маловато, и их нужно было беречь сильнее золота. Сама мысль о набитом до отказа душном служебном пепелаце вызывала отвращение, но идти до родного завода пешком было долго и жарко. Впрочем, до его подхода было еще минут пятнадцать, так что можно было успеть смириться.
Легкие быстрые шаги Петр не расслышал даже, а почувствовал, но не обернулся. Только поднял взгляд в низкое, серое от пыли небо и слегка напряг плечи. На которые тут же запрыгнул кое-кто маленький и шустрый.
− Доброе утро. – прощебетала Петру на ухо Леночка, обхватывая его руками и ногами, как мартышка баобаб. – Как спалось?
− Ну так себе. – не стал кривить душой Петр и покружился на месте под заливистый Леночкин хохот. – В три часа свет вырубали. Правда, за час наладили.
− У нас моргал, но без отключений обошлось. – сообщила Лена, соскальзывая на землю. – Мне просто не спалось. Сидела, смотрела на край света. Представляешь, там на самом горизонте молнии сверкали. Наверно, сухая гроза ходила. Или Олгой-хорхой кого-то гнал. Петя… − Леночка вдруг понизила голос, крепче обняла Петра со спины и лихорадочно зачастила. – Петя, не надо. Не ходи туда. Ничего там нет и быть не можешь. Только пропадешь, почем зря.
− Лена. – Петр накрыл ее узкие ладошки, намертво стиснутые у него на животе. – Мы же с тобой это много раз обсуждали. Я должен попытаться.
Какое счастье, что на этой остановке никого, кроме них, не было, и можно было говорить открыто. И все-таки Петру отчаянно хотелось, чтобы рядом нарисовалась еще хотя бы одна живая душа. Потому что говорить с Леной о своем плане было невыносимо. Как и оставлять ее в неведении. Оставить ее – такую – было выше его сил. И если бы сейчас она заставила его повернуться и посмотреть ей в глаза – огромные, зеленые, наверняка блестящие от не пролившихся слез – он бы сдался и пообещал ей все, что угодно. Даже не ходить в Чертово игрище.
− Я должен попытаться, Лен. – тихо выдохнул Петр. – Хотя бы ради тебя должен.
Лена за его спиной тяжело вздохнула и не без труда разомкнула крепко стиснутые руки. Потянула Петра за край бурнуса, требуя повернуться к ней лицом. Петр глубоко вдохнул сухой раскаленный воздух и медленно подчинился.
Она была такой маленькой и хрупкой, что никто и ни за что не заподозрил бы в Леночке Мининой с ее узкими изящными ладонями лучшего сварщика «Баррикад». Темные волосы, которые она всегда заплетала в длинную толстую косу, скрывал светло-серый капюшон бурнуса, но загорелое личико с очаровательно вздернутым носиком и яркими полными губами было открыто. Жили на этом личике только глаза – два кусочка зеленого малахита с песочно-золотыми прожилками.
− Я люблю тебя, Лен. – прошептал Петр, расстегнув на себе тканевую маску и осторожно обнимая ладонями Леночкино лицо. – Словами не передать, как сильно я тебя люблю. Именно поэтому я должен туда пойти. Если у меня все получится, мы уйдем отсюда навсегда. Туда, где небо синее, а воду можно пить. Туда, где растут трава и деревья.
− Деревья… − эхом отозвалась Лена, и Петр отлично знал, о чем она думает.
О широкой аллее белоствольных тополей с серебристыми листьями, которая вела от входного шлюза купола в сердце Центрального района. Об усаженной кустами сиреневой и белой сирени улице Мира, начинавшейся от похожего на древний храм планетария с женской фигурой, держащей в руке земной шар, на вершине купола.
Кажется, Лена хотела сказать что-то еще, но Петр наклонился и прижался поцелуем к ее сухим губам. Лена вздрогнула всем телом и ответила так жадно, словно в последний раз. В конце улицы раздалось настойчивое гудение. Пресловутый пепелац, дымя, как доисторический «Запорожец», ковылял на своем едва живом антиграве и сегодня сильнее, чем обычно, был похож на ведро с гайками, к которому чья-то шаловливая рука пришпандорила лопасти от вертолета. Лена крепко обняла Петра за шею и отстранилась первая. Глаза у нее все еще блестели, но на щеки не пролилось ни слезинки.
День тянулся и тянулся, как Олгой-хорхой по пескам. Петру все казалось, что кто-то поймал путешествующее по небу солнце, и оно никак не может сдвинуться с мертвой точки. Или какой-то вредитель замедлил все часы на заводе, потому что каждый раз, когда ему казалось, что прошло не менее часа, те бесстрастно утверждали – всего десять минут. Вставшая еще вчера конвейерная лента, с которой Петр воевал с самого утра, упрямилась, чихала, скрипела всем, чем можно, и особенно противно тем, чем вообще-то нельзя и даже в теории невозможно.
− Ну как дела? – у присевшего рядом на корточки Кости Скрипалева лицо было покрыто ровным слоем сажи, кроме белых пятен вокруг глаз, повторяющих контуры очков. – По-моему, пациент скорее мертв, чем жив.
− Учитывая, что у пациента три четверти деталей не родные, а паленые дубликаты, скопытиться мог намного раньше. – отозвался Петр из-за намертво застопорившегося валового колеса. – Вот это видел?
В Костю полетел обломок оси. Металл с одной стороны выглядел, как кусок разорванного пластилина. Костя покрутил головой с тщательно запрятанными под бандану кудрявыми волосами.
− М-да, вот вам и обновление оборудования.
Петр вылез из нутра строптивой машины, отряхнул ладони и устало вздохнул. Часы над воротами цеха все еще показывали десять утра.
− Надо наладить до вечера. – беседовать с Костей отчаянно не хотелось. – Если линия и завтра будет простаивать, голову оторвут в первую очередь мне.
− Помочь? – без особого энтузиазма предложил Скрипалев.
Петр мотнул головой. Отросшие, выгоревшие до белизны волосы выбивались из-под не очень чистого отреза ткани, которым он наскоро обмотал голову, и противно липли ко лбу.
− Нет, спасибо, у тебя своей работы, наверно, по горло.
− Это да. – невесело хохотнул Костя, поднимаясь на ноги.
Петр пожал ему на прощание руку. Мысль, что он видит друга в последний раз, не без труда, но удалось затолкать на самый край сознания. Костя ушел, а Петр еще несколько минут сидел, вытянув ноги и прислонившись спиной к мертвой машине. Сквозь дырявую крышу цеха раскаленными столбами лился солнечный свет, и в этих столбах плотным роем танцевала пыль. Вентиляция работала, как оглашенная, но в цеху, даже бездействующем, все равно было градусов пятьдесят, если не больше. Страшно вспомнить, что тут происходит, когда лента тарахтит, как пулемет, и тащит-тащит-тащит маленькие детали, которым скоро предстоит стать большими-большими пушками.
Петр сделал маленький глоток теплой воды из фляжки и снова полез машине в развороченное нутро. Больше из желания чем-то себя занять, чем из стремления все-таки починить эту развалину. Раз уж он решился, завтра ему будет решительно все равно, что там будет вопить товарищ начальник цеха.
Вечер наконец-то подкрался, и его приближение Петр уловил по солнцу, которое наконец-то сдвинулось с мертвой точки, заливая цех оранжевым, как лава, как песок пустыни, светом. Петр аккуратно сложил инструменты, прогнал несколько раз вроде бы заработавшую ленту, расписался в висевшем на стене планшете и закрыл за собой двери. Так или иначе, но сюда он больше не вернется.
В толпе на проходной, кажется, мелькнул серый Леночкин бурнус, но Петр не стал присматриваться. Служебный пепелац он тоже проигнорировал. Город смыкался вокруг него высокими серыми небоскребами с уродливыми наростами импровизированных балкончиков, навесов, корзин под дополнительные кондиционеры и прочими ужасами. По ту сторону изрядно обмелевшей Волги висела оранжевая туча – ветер гнал песок из казахской пустыни. На ближайшем столбе нудно загудела дежурная сирена. Вторя ей, отозвалась другая – на здании заводоуправления. В домах начали не спеша закрывать окна и двери. Петр неожиданно для себя негромко напел:
− Запирайте окна,
Запирайте двери.
Запирайте двери –
На улице темно…
Домой он успел добраться как раз вовремя. За спиной завыло и загудело. В закрытую дверь подъезда ударил порыв ветра. Даже сквозь металл ощущалось, как он раскален. Петр скинул с головы капюшон и ткнул в оплавленную кнопку лифта. Тот загудел почти так же страшно, как налетевший на город пустынный шторм, но приехать соизволил. Главное, чтобы до этажа довез без приключений. Если застрянет – аварийная бригада до окончания шторма точно не появится. Да и после – тоже не факт.
Буря бесновалась над городом яростно, но недолго. Порывистый ветер унес песок дальше в пустыню. Петр отмечал все это, краем глаза поглядывая в окно с приоткрытыми жалюзи, пока руки привычно перебирали содержимое рюкзака. Запасные фильтры к маске, продуктовые концентраты, тщательно сэкономленная питьевая вода, заряды для бластерного пистолета, сам пистолет в тяжелой кобуре, плоский чехол аптечки, компактно упакованная палатка… Сколько пришлось потратить времени и денег, чтобы собрать драгоценное снаряжение, и то не факт, что воды и концентратов хватит на обратную дорогу. Впрочем, если удача не изменит, то они и не понадобятся.
Когда солнце скатилось за горизонт, небо худо-бедно очистилось. Темнело медленно, но неотвратимо. Петр плотнее закутался в бурнус, надел маску, поправил крепления походного рюкзака на плечах и вышагнул из подъезда в раскаленную ночь. В городе было невыносимо жарко, но в пустыне ночи, как и положено, бывали холодными. Даже роса выпадала, и в рюкзаке, помимо прочего, лежала специальная ловушка, чтобы собирать драгоценную влагу.
В маленьком ангаре-ракушке дожидался своего часа любовно собранный из нескольких машин аэроспидер. Вид у него, конечно, был, как у вывернутого наизнанку пепелаца, но работала машинка исправно. Петр закрыл «ракушку», оседлал спидер и повернул ключ зажигания. Спидер загудел, задрожал, очевидно, решая, хочется ли ему куда-нибудь из уютного ангара или нет. Наконец, со своими желаниями машинка определилась и вознеслась над асфальтом на полметра. Петр, крепко закусив под маской губу, бросил быстрый взгляд через плечо – на Леночкин дом. Ее окно на десятом этаже тускло светилось. С такого расстояния не было видно, но Петр чувствовал – она там, на подоконнике, смотрит во все глаза. Леночка…
Спидер рявкнул, взбрыкнул, но все-таки плавно понесся вдоль улицы Правды, постепенно набирая скорость и распугивая редких ночных прохожих. Чем дальше, тем ниже становились дома и тем реже они стояли. Наконец, под днищем спидера исчез асфальт. Остался только песок, ночью так похожий на морские волны, которые Петр видел только на картинках в учебниках.
Великая Пустыня раскрыла ему свои объятья. Насколько хватало глаз, тянулись барханы, похожие на хребты каких-то исполинских созданий. Небо вдали от города усыпали крупные яркие звезды. Петр сверился с маленьким экранчиком планшета на рулевой панели. Навигатор вел вперед прямой, как стрела, линией.
На ее конце темнела заветная надпись.
«Чертово игрище».
Петр крепче сжал бедрами сиденье спидера. Мир вокруг слился в сплошную тьму, и почудилось, что он один не просто в Великой Пустыне, а в целой вселенной. Несется, неприкаянный, потерянный, сквозь холодную пустоту космоса, так похожую на эту мертвую уничтоженную войной землю, где когда-то расстилалась бескрайняя степь, заросшая той высокой седой травой, название которой он никак не мог запомнить. Землю, где текли высохшие теперь реки, паслись стада, жили люди.
«Что если это происходит со всеми? – пришла на ум неожиданная мысль. – Цивилизации рождаются, развиваются, а потом уничтожают сами себя? Что если никому не хватает сил пройти этот путь без жертв и кровопролитий, без истребления и уничтожения? По-настоящему золотой путь. Должен же он хоть кого-то привести к тому светлому будущему, которое нам обещали?».
Пустыня не давала ответов. То ли время еще не пришло, то ли она не знала сама.
К рассвету Петр заглушил спидер у невысокой скальной гряды. Выбеленный ветрами камень оказался таким хрупким, что крошился под ногами, и все-таки Петр затащил спидер как можно глубже в найденную пещеру, завесил вход палаткой, проглотил таблетку концентрата, запил ее водой и рухнул на расстеленную в углу походную подстилку. С непривычки ужасно ломило все тело, и отчаянно хотелось спать.
Во сне он видел настоящее море. Лазурные волны то накатывали, то с шелестом отступали, обнажая гладкий песчаный берег. По этому берегу шла босиком Лена, и ласковый влажный ветер хулигански трепал подол ее свободного белого платья, то и дело облепляя стройные изящные ноги, крутые соблазнительные бедра и высокую грудь. Развевающиеся темные кудри чудесной рамкой обрамляли улыбающееся лицо. Во сне Петр снова накрывал ладонями впалые загорелые щеки, целовал доверчиво подставленные губы, а потом подхватывал Лену на руки и кружил-кружил-кружил…
Когда он проснулся, в пещере было уже сумрачно. Есть после концентрата не хотелось, и Петр ограничился только водой. Надо было продолжать путь до следующей остановки, намеченной в руинах довоенного ПГТ Иловля.
Отыскать их среди барханов оказалось нелегко. Пустыня поглотила все, кроме нескольких полуразрушенных пятиэтажных домов. Кое-где с теневой стороны упрямо прорастали чахлые кустики. Из дверного проема мимо Петра прошмыгнула стайка каких-то мелких животных, похожих на мышей. Все-таки по-настоящему мертвой пустыня не была. Петр аккуратно коснулся ладонью стены, проверяя конструкцию на прочность. Та стояла крепко. Все-таки на совесть построили. Заночевать здесь вполне можно было. Радоваться, конечно, еще рано, но если и остальная часть пути пройдет так же гладко…
Этой ночью снился лес. Незнакомые деревья сплетались над головой в зеленый шатер. Петр шел по явно рукотворной тропе, выложенной чем-то вроде желтого кирпича, и полной грудью вдыхал пьянящий запах свежести. Впереди то и дело мелькало белое летящее платье, и Петр постепенно ускорял шаг, стремясь догнать Лену. Но почему-то никак не получалось. Наконец, даже платье перестало мелькать. Только серебристый смех звенел легко и радостно. Петр проснулся, еще слыша отголоски этого смеха.
Когда за спиной остались такие же едва различимые на фоне пустыни остатки Киреево, спидер натужно закряхтел, зачихал и начал терять скорость и высоту. Приземление вышло жестким. От удара Петра скинуло с сиденья и больно приложило спиной о песок. С невысокого бархана он неуклюже скатился вниз и едва успел отползти в сторону, спасаясь от упавшего следом спидера.
Ночь прошла в оценке ущерба. И если сам Петр отделался парой синяков и гематомой, то спидер с порвавшимися топливными шлангами и разбитой в хлам системой управления ремонту в полевых условиях не поддавался. Петр с досадой пнул его ногой в высоком ботинке и обреченно выругался. Горизонт уже окрашивался в розовый, и на время дневной жары нужно было как можно скорее найти укрытие.
Пришлось пешком возвращаться по песку в еще виднеющееся на горизонте Киреево и забираться в тот же низкий кирпичный дом на окраине. Уцелевший навигатор бесстрастно показывал 35 километров. Всего ничего на спидере. Целая вечность своим ходом, под палящим солнцем. Тем более, небо на юге недвусмысленно потемнело. Петр снова закинулся концентратом, выпил воды и принялся обустраивать себе убежище.
В доме был подвал, но лезть туда было откровенно страшно. А что если люк заметет песком так, что открыть изнутри не получится? Пришлось выбрать самую дальнюю комнату с одним окном и одним дверным проемом. Окно Петр, как мог, закрыл расправленной подстилкой. На дверь натянул палатку. Устроился в углу, подложив под спину рюкзак, сменил фильтр в маске и стал ждать.
Короткое затишье сменилось приближающимся ревом. За окном потемнело, как будто наступила ночь. Первый порыв ветра подстилка и палатка выдержали с честью. Второй и последующие тоже. Удушающий жар заполз внутрь, обволакивая адским пламенем. Петр подтянул колени к груди и сжался в комочек в своем углу. Вспомнилась вдруг почему-то детская уверенность – если ты не видишь что-то страшное, то оно не способно тебе навредить. За стенами домика буйствовал ураган, напоминая, что человек теперь не хозяин своей земле. Впрочем, Петр об этом и так помнил. Дышать становилось все труднее. Носоглотку обжигало даже сквозь маску. Бандана и капюшон намокли от пота. По спине текло. Плохо, очень плохо. Так обезвоживание наступит быстрее, а воду все еще надо экономить. Эх, жалко не удалось достать настоящий конденс-костюм, перерабатывающий выделяемые организмом жидкости в воду. Тот эрзац, в который пришлось упаковаться, даже рядом с этим чудом не стоял.
Петр не сумел отследить момент, когда съехал по стене и растянулся на полу. В ушах шумело. Во рту появился металлический привкус. Кажется, кровь из прокушенной губы. Глаза сами собой закрылись, и он снова оказался дома, на улице маршала Еременко. В просвете между высотками серебристо мерцал купол. Слева высился крутой высокий холм, на котором раньше, до войны, стоял величественный монумент другим, куда более достойным, героям. Монумента не стало в самые первые дни. После войны его так и не восстановили. Ограничились лишь тем, что вернули городу старое имя – Сталинград. Странно, но ведь курган не видно с этой улицы.
Родная рука подхватила Петра за локоть. Леночка прижималась к его боку и задумчиво смотрела на играющих в вечерних сумерках детей. Девочка и два мальчика в одинаковых бежевых бурнусах что-то увлеченно чертили мелом на асфальте. Классики – вспомнил Петр. Что может быть проще.
− Знаешь, когда наш мир окончательно рухнет? – спросила Лена, не отрывая взгляд от прыгающей по классикам на одной ноге девочки.
− Когда же? – спросил Петр.
− Когда дети перестанут рисовать мелом на асфальте.
Девочка допрыгала до цифры «десять» и радостно захлопала в ладоши. Капюшон свалился с ее головы, и на спину упала толстая темная коса. Петр прищурился. У девочки были большие зеленые глаза и знакомый курносый нос. Следом за ней на цифру «один» заступил крепкий плечистый мальчик с выгоревшими на солнце длинными светлыми волосами. Второй – невысокий и тонкий в кости – ждал своей очереди, и Петру было видно его красивый скульптурный профиль с резко очерченной линией нижней челюсти. Из-под капюшона нахально выбивались золотисто-русые мелкие кудри.
Петр очнулся от того, что по его лицу пробежал кто-то маленький и шустрый. Подскочил, размахивая руками. Все те же похожие на мышей тварюшки юркими тенями скрылись в щели под натянутой палаткой. Петр торопливо ощупал маску. Кажется, ничего не погрызли. Снаружи все затихло, и Петр рискнул отцепить край подстилки на окне.
Раскаленное багровое солнце медленно падало в пески. Перед дверью намело целую дюну, перебираться через которую Петр не стал. В конце концов, под оконом ее намело ничуть не ниже, и выпрыгнуть можно прямо здесь.
В этот раз он позволил себе как следует напиться. Сжевал сразу два безвкусных, но питательных концентрата. Поискал глазами что-нибудь, что можно было бы использовать в качестве посоха, но ничего не нашел.
В путь он двинулся в сумерках. Навигатор уверенно вел вперед через темные шуршащие барханы. Ноги то и дело увязали в песке, скользили на каких-то неожиданных кочках, и продвигаться вперед получалось куда медленнее, чем хотелось. Ходьба по песку выматывала сильнее, чем бег в полной выкладке. Снова ручьями полился пот. Во рту быстро пересохло, и Петр сперва мелкими глотками пил воду. Потом пытался терпеть. Потом пил ее снова. Если так тяжело ночью, то идти днем он точно не сможет. Значит, придется ставить палатку прямо посреди пустыни, без дополнительного укрытия. Скверно, очень скверно. Но ожидаемо.
Тишина была такая, что Петру, привыкшему к вечному шуму промышленного, хоть и дышащего на ладан города, было не по себе. Впрочем, и мертвой эта тишина не была. Шелестел песок, слышались негромкие чирикающие звуки, которые могли бы издавать птицы. Опять же, эти пустынные мыши, кажется, вполне вольготно себя чувствовали.
Вздыбившийся на горизонте песок Петр сначала принял за обман зрения. Потом вгляделся внимательнее, и понял, что эта странная блуждающая дюна действительно движется. И движется прямо к нему. Глубоко вдохнул, успокаивая заколотившееся сердце, и принялся торопливо карабкаться на ближайший бархан, отчаянно надеясь, что двигающий дюны стремится не по его душу.
Вершина бархана обнаружилась как-то слишком быстро. Петр выпрямился на ней в полный рост, и тут песок внизу взорвался, выпуская наружу того, кто обитал в его толще. Олгой-хорхой взвился на дыбы, как атакующая песчаная змея, давая рассмотреть себя во всей красе.
Исполинское гладкое тело могло бы принадлежать червяку. Очень хорошо откормленному червяку. До размеров стандартной электрички сообщением «Шпалопропитка – ГЭС». На том конце, где должна была быть голова, не было ничего, кроме соответствующей размерам тела пасти. Совершенно круглой, утыканной острыми тонкими зубами, сверкающими в темноте серебристо-белым светом, как купол. Между зубами то и дело пробегали ветвистые сиреневые молнии.
Хозяин пустыни, повелитель грозы высился над Петром во всей своей красе и слегка покачивался, гипнотизируя. Там, за спиралью зубов, царила тьма, как в черной дыре. Петр широко распахнутыми глазами всматривался в свою верную смерть, и танец молний неожиданно сложился в маленькое солнце. Белое солнце пустыни. Ветер нес белый песок и играл с подолом белого платья. Дети – девочка и два мальчика рисовали солнышко белыми мелками на сером потрескавшемся асфальте, и волосы одного из мальчиков были белыми-белыми, выгоревшими на этом солнце.
− Вы хотите пройти золотой путь. – задумчиво проговорил второй мальчик, и ветер все-таки сдернул с его головы капюшон.
По хрупким детским плечам рассыпались длинные и пышные кудрявые волосы. Вспыхнули ярким золотом.
− Но золотой путь начинается с вас. – губы мальчика с двумя короткими шрамиками на нижней сложились в улыбку, весело прищурились ярко-голубые глаза.
От нарисованного кособокого солнышка убегали вдаль криво начерченные желтым мелком и старательно заштрихованные классики. Тянулись они так далеко, насколько хватало глаз. Петр смотрел за горизонт, где терялся этот путь, и никак не мог заставить себя сделать шаг.
Кудрявый голубоглазый мальчик вдруг тихонько запел:
− Нынче время огня,
Не впускайте меня.
Я точно ржавый аскет,
Три тысячи лет
Не писавший стихов…
Петр вздрогнул и очнулся, а песня все звучала, только пел ее уже не звонкий детский, а красивый высокий, но однозначно мужской голос:
− Но тот, невидимый, ждет,
Осторожно, как кот,
Трогает молоко…
Глаза не сразу, но все-таки согласились открыться. Петр с трудом сделал вдох. Он лежал на узкой кровати в небольшой комнате, освещенной странного вида лампой. Свет лампа давала очень мягкий и теплый, и в этом свете длинные распущенные кудри сидевшего прямо на столе юноши отливали золотом. Полные яркие губы с двумя короткими рубцами на нижней улыбались, и песня все лилась, но Петр уже не разбирал ее слова, заворожено разглядывая это дивное видение.
Видение весело сощурилось, оборвало песню и поболтало ногами в высоких пустынных ботинках.
− Как ты себя чувствуешь? – спросило видение.
Петр прислушался к себе и вдруг понял, что для того, кто, кажется, пережил встречу с Олгой-хорхоем, чувствует себя просто замечательно.
− Х-хорошо. – с запинкой постановил он. – А где я? И кто ты?
− Ты – там, куда так хотел попасть. – юноша пожал плечами под распахнутым бежевым бурнусом. – А я – Женя, приятно познакомиться.
Петр еще раз оглядел выкрашенные облупившейся зеленой краской стены. Обнаружил на себе темно-зеленое армейское одеяло. Догадка была слишком безумной.
− База «Чертово игрище»? Но как? До нее же было еще километров тридцать. И этот червь…
− Хозяин пустыни любезно подвез. – назвавшийся Женей бесшумно спрыгнул на пол и пересел в изножье кровати Петра. – Ты ему очень понравился. Да и мне тоже. Я тебя почему-то иначе представлял.
Петр с трудом моргнул. Кудрявый юноша Женя, утверждающий, что они приехали на заброшенную базу посреди пустыни на гигантском черве, больше всего походил на сумасшедшего. Даже с этим очень ясным взглядом ярко-голубых глаз.
− Кто ты такой? – слабым голосом спросил Петр.
− Женя, говорю же. – юноша сморщил нос, посмеиваясь над непонятливостью Петра. – Я знал, что ты придешь сюда. И захочешь забрать ее. Леночка, да? Ее ведь Лена зовут? Та девочка из твоих видений.
− Лена, да. – реальность все еще подозрительно смахивала на бред. – Только она уже не девочка. Она взрослая. Как и я.
− Понятно. – Женя тряхнул своими роскошными кудрями и протянул Петру руку. – Пойдем, я тебе все покажу.
Как во сне, Петр сжал крепкую мозолистую ладонь и позволил вздернуть себя на ноги и вытащить в коридор. Обычный типовой коридор, освещенный дежурными лампами. Краска на стенах кое-где облезла, но больше ничто не напоминало о том, что база долгие годы была законсервирована. Все выглядело ровно так, как рассказывал Петру отец.
Даже просторный подземный ангар, в котором стоял небольшой транспортный планолет. Петр обошел его по кругу, недоверчиво провел рукой по обшивке. Внешне у машины не было никаких повреждений.
− Красивая птичка, правда? – Женя прислонился плечом к поднятой аппарели и гордо улыбнулся.
− Очень. – согласно кивнул Петр. – Только это все не может быть правдой. Меня сожрал в пустыне электрический червь, и все это – бред умирающего сознания.
Женя пожал плечами и вдруг одним прыжком оказался рядом, поднялся на цыпочки, обнимая Петра за шею, и больно укусил острыми зубами за ухо. Петр вскрикнул, пытаясь стряхнуть его с себя, но Женя уже сам отпрыгнул и усмехнулся.
− Говорят, во сне не бывает больно. – невинно поделился он.
− Бессовестно врут. – пробормотал Петр, потирая пострадавшее ухо.
Укус болел по-настоящему. И этот странный Женя тоже казался настоящим. И даже ужин – или завтрак, или обед – из НЗшной тушенки, подогретой на конфорке – был настоящим. Как и сытость после него.
Во сне Петр снова шел по дороге из желтого кирпича сквозь густой, но удивительно светлый лес. Левую руку сжимал радостно улыбающийся Женя в своем бежевом бурнусе и уверенно вел Петра за собой.
Когда впереди замаячил просвет, Женя остановился. Обернулся к Петру, поднялся на цыпочки и положил ладони ему на щеки. Так, как сам Петр любил делать с Леночкой.
− Золотой путь начинается с вас двоих. – прошептал Женя в губы Петру. – Помни об этом, пожалуйста.
Губы со шрамом прижались к губам Петра, целуя невесомо и очень трепетно. Не ответить на этот поцелуй было невозможно, и Петр сдался.
Когда он отстранился, бежевого бурнуса на Жене не было и в помине. Его сменила старая армейская темно-зеленая форма, делавшая юношу лет на десять старше. Женя улыбнулся по-другому – очень печально и очень нежно. И попятился, сходя с дороги из желтого кирпича и теряясь в своей форме среди деревьев.
Петр прижал ладонь к губам и снова повернулся к уже близкому просвету. Там, где заканчивалась дорога, стояла Лена. Легкое, прежде просторное платье, теперь подчеркивало ее округлившийся живот.
Когда Петр открыл глаза, комната, кровать и стол были все те же. Только на столе стояла всего одна пустая банка и лежала одна ложка. Никакого Жени не было и в помине. Зато ангар с планолетом оказался настоящим. Только сегодня у машины была приветливо опущена аппарель и негромко, но приятно гудели двигатели.
В рубке на консоли отыскался пожелтевший технический справочник, на титульной странице которого было небрежно выведено слегка выцветшими чернилами:
«Собственность мл. лейт. Егорова Евгения».
Штурвал почему-то был теплым на ощупь, как будто его только что отпустили чьи-то живые руки. Петр, откуда-то зная, что должен делать, сдвинул зеленый ползунок, и крыша ангара медленно поползла в сторону, открывая выцветшее пустынное небо, в котором висел белый диск солнца.
Еще немного, и больше никогда не придется смотреть на эту линялую тряпку вместо неба. Только сначала надо забрать Леночку. А потом, если все эти видения действительно были настоящими…
Что ж, имя Женя одинаково подойдет и мальчику, и девочке.