Chapter Text
— Постарайся войти в ритм побыстрее. Эта работа приветствует режим и терпение.
Мужчина, чья седина занимает уважаемый процент укладки, сдержано трёт край чашки с дымящим чаем. Каждое наставление он произносит размеренно и твёрдо, не позволяя суматохе сбить уверенность, ведь, как показывает практика, новичков следует держать в узде с самого первого дня: шанс, что, почувствовав вольность, они просочатся с общей текучкой после первой рабочей недели, уверенным марафонским бегом спешит к верхней границе.
— И пообещай быть спокойнее.
— Ты не веришь в меня?
— Я верю в то, что паника не поможет нашим пациентам. А ты, уж, прости, склонен паниковать по мелочам.
— Бред.
— Хоть дважды, но я советую тебе не переоценивать силы. Первое время ты будешь привыкать к работе под руководством Криса, не стесняйся задавать ему вопросы. Хёнджин, не подведи меня и нашу фамилию. Исполняй свою работу. Это моё главное требование.
Поправив халат, Хёнджин отставляет свою, уже какое-то время пустую чашку подальше. Он никогда не любил верить предубеждениям и безукоризненно следовать советам других, предпочитая на разных этапах жизни набивать собственные шишки. Однако совет собственного отца, опыт которого давно лёг морщинами усталости на жизнь, всё же толкает его к тому, чтобы прислушаться в три слова из десяти.
— Как скажешь, но я в себе уверен.
Стены кардиологического центра, эмблему которого теперь необходимо носить у сердца, неожиданно давят куда сильнее, когда доктор Хван — старший — ненадолго меняет профессиональную выдержку отцовским нетерпением. Тот самый родительский взгляд влетает в Хёнджина разрядом дефибриллятора, и он спешит оказаться вне стен кабинета до того, как кому-нибудь понадобится настоящий.
Жизнь — птица.
Вечно куда-то спешит, радует приятным встречным ветром, когда направление полёта оказывается правильным. Хёнджин, окончивший все круги академического ада и период стажировки, чувствует, что под его крыльями чешется именно такой. Приятный, тёплый. Словно все небесные пути и магистрали складываются в ряд перед ним: воодушевление от официального звания восторгает до бешенства.
Ещё до того, как он успевает вдохнуть полной грудью свежий весенний воздух дня, посвящённого личному триумфу, впереди появляется стекло. Лёгкое покалывание от рабочей возбуждённости заменяется им. Треском и матом того, кто додумался затмить светлое будущее тяжёлой, мутной перегородкой. Сердце пропускает короткий удар.
— Хёнджин?
Перед ним, одетый в больничную пижаму и с выпирающим на груди аппаратом, стоит Ли Минхо. Примерно такой же красивый и прямолинейный, как и в девятнадцать. Только теперь — несложными и быстрыми математическими вычислениями — ему двадцать шесть, а та жизнь, в которой он и Хёнджин сбегали из дома вместе, кажется была прожита целую вечность назад.
— Минхо, — кивает он в ответ и после ступора подходит ближе, но не нарушает неловкой границы близости. — Что ты?... Боже.
— Этого всего лишь я, — смеётся он, и, неловко кивая на холтер, прикрепленный к груди, продолжает, даже не попытавшись запахнуть голубоватую ткань сильнее, как и полагается по правилам, — или ты про эту штуку? Не переживай, до встречи с ним мне ещё долго.
Хёнджин замедляется, пытаясь переварить ощущения встречи, и тут же забывает весь намеченный план: ждущие его доктор Бан, план начальных обязанностей и желающий познакомиться коллектив. События иррационально и глупо меркнут от того, как незаконченное и скучающее чувство внутри раздирается, ведь... Хёнджину нечего сказать, в первую очередь, себе. От этого он и вздрагивает снова, стоит Минхо заговорить. Короткий разрыв, дёрнувший сердце на миг, пускает по коже мурашки.
— Если честно, мне пора к врачу, — первым говорит Минхо, оставив за спиной неловкую паузу на пару с Хёнджином, и сворачивает в сторону дальнего коридора. — Моя палата в левом крыле. Заходи, как только к тебе вернётся возможность говорить.
Он быстро уходит и не оборачивается, словно Хёнджин не был и никогда не смог бы стать значимой фигурой в его жизни, даже если оба понимают обратное. Кинематографичный эффект их встречи рушится, заставляя запоздало подумать о том, каким следовало быть этому разговору. Варианты ответа валятся на Хёнджина лавиной, пока слегка раздражённый, но всё же вежливый Доктор Крис, поправляя халат, не выдёргивает Хёнджина из оцепенения и закидывает в ординаторскую.
Если бы у личного кризиса Хёнджина было название, то, несомненно, оно бы незамысловато сложилось в имя — Ли Минхо. Парень, чью харизму можно почувствовать через минуту общения; его присутствие обжигает, вышвыривает покой из каждой телесной клетки и забивает в голову самые неловкие идеи, на которые только может пойти созревающий юношеский мозг. Он встретил Минхо, когда они были школьниками, но без стыда подумал о том, как было бы приятно его целовать, лишь годы спустя… и это, как оказалось, взаимное размышление привело их первой связи.
Минхо был его кризисом, тем, за кем он следил, бездумно гоняя мяч по школьной площадке до ночи, словно бездомный пёс, не имеющий другого выбора. Он был его прозрением и самым большим осуждением.
Прошлое
— Либо сейчас лопнет мяч, — однажды сказал Минхо, примяв заметный участок лужайки возле школьного стадиона спиной, — либо моя голова от того, какой шум ты наводишь уже второй час.
— Не присоединишься?
Волосы Минхо в то время забавно завивались к концам, и всегда, когда он лениво засыпал на уроках или, как сейчас, на траве, топорщились на макушке во все стороны. Пусть до колющего внутренности эффекта ему ещё следовало дорасти, лёгкое покалывание уже беспокоило всякий раз, стоило остаться наедине.
До того, как Хёнджин первым подошёл бы пригладить волосы, Минхо сделал это быстрее и подмигнул.
— Не люблю гонять шары в пустую.
— Мячи, — закатывает глаза Хёнджин.
— Меньше прогуливай занятия и узнаешь, какой формы твой мяч. Даже радиус научишься считать.
— Закройся, уже душно даже на улице из-за тебя.
Они делят на двоих ещё час бессмысленных разговоров, если судить с высоты прожитой жизни, и несколько признаний. Хёнджин говорит, что хотел бы попробовать поступить в медицинский, Минхо, прокашлявшись, лишь о том, что будет рад любому его решению и, главное, успеху, даже если с годами он станет таким же строгим и старомодным, как отец. Сколько бы он не пытался бросаться колкими взглядами и такими же словами, никогда не хотел задеть по-настоящему. Его особая поддержка всегда преподносилась прямо, без нежности, которой у противных подростков просто не могло быть.
Друзья радуются друг за друга всегда, пусть друзья и не целуются за площадкой и, вероятнее всего, друзья не бросают друг друга от страха, когда нежности становится больше. Тогда всё было именно так. Вероятно, не могло сложиться иначе.
Теперь Ли Минхо пациент. Благо, не доктора Хван Хёнджина напрямую, что даёт время на обдумывание и принятие всего, что творится внутри после среды.
Нет ни единой статьи этического кодекса, который одобрили бы то, насколько сильно разошлось сердцебиение несчастного Хёнджина из-за одной только встречи спустя шесть лет жизни вдали от старой — противной — симпатии.
— Хёнджин, — отец трогает плечо Хёнджина, шурша бумагами в руках. — Всё нормально? Ты где-то летаешь. Я уже третий раз спрашиваю, как идёт освоение в центре.
— Прости. Крис наговорил столько всего, что пытаюсь разобраться и запомнить.
На самом деле, Крис, как любой среднестатистический убитый рутиной и бумагами сотрудник, лишь устало похлопал Хёнджина по плечу, мол, не маленький, разберётся. В конце концов, каждый рано или поздно учится правильно пользоваться мозгами и регламентом.
Желания признаться о настоящих причинах не находится. Улыбнувшись, Хёнджин старается скрыть заминку и вернуться к настоящему. К ночи в кабинете отца почти не остаётся источников света. Он работает под одной несчастной лампой, которой уже давно необходим покой, как и десяткам потёртых папок. В вакханалии рабочей суеты врач, впрочем, находит то, что в связи с последними событиями вполне реально можно было бы назвать судьбой. Из-под красной папки торчит карта пациента «Ли Минхо».
Зачем только?
На следующий день Хёнджин заступает на смену заранее: нервно приглаживает воротник и проходит мимо зеркал, не оборачиваясь, чтобы ненароком не увидеть в отражении последствия беспокойного сна и раздумий о приобретающих очертания кошмарах.
Кровать давно не ощущалась такой неудобной, мысли бессмысленными, а приближающийся день — страшным, ведь работа с людьми, особенно в условиях больницы, не внушает покоя и не подразумевает его изначально. Поразмыслив, становится понятно, что страхи — это достаточно растяжимое, хоть и закономерное понятие. В пять Хёнджин боялся Круэллу из истории про обаятельных далматинцев, а уже к тридцати понял, что нет ничего страшнее низкой зарплаты в ответ на гигантские запросы.
Закономерность же кроется в другом: на каждый один человеческий страх находится целый перечень иных. Хёнджин убеждается в этом, когда дневной список обязанностей приводит его в кабинет тихого уголка коридора, куда чаще всего отправляют пациентов перед консультацией с врачом. Сана — милая девушка, помогающая с любой мелочью активнее других, — уже должна ждать его для консультации по одному из пациентов, но там, за дверью, его снова ждёт навязчивое прошлое.
— Секунду, мне нужно закончить с одним пациентом. Он капризничает, — жалуется Сана, когда Хёнджин входит внутрь. — Прямо как ты, когда только пришёл к нам на практику несколько лет назад.
— Просто у вас тут слишком холодно и ходят всякие, — пытается оправдаться знакомый голос. — Хочу побыстрее закончить.
Прокашлявшись, Хёнджин возвращает взгляд на стену. Минхо, прячась за ширмой, нервно сдувает кончик тёмной чёлки и теребит один из проводков подключенного аппарата, но почти мгновенно убирает руку. Опыт шепчет о том, что так делать не стоит, до того, как девушка — или того хуже Хёнджин — опустились бы к его голой груди, чтобы поправить зажимы.
Хёнджин, на сколько ему удаётся, не вмешивается в чужую работу, не смущает Минхо собственным присутствием, так и не зайдя за ширму, но не перестаёт задумываться о том, что их встреча — шанс. Неиспользованный ресурс и аванс на будущее, которое настолько же туманно, насколько размыт силуэт пляшущих теней на ткани.
Жизнь явно считает его идиотом, возможно, не меньше, чем сам же Хёнджин, учитывая, что главной причиной недосыпа остаётся старенькая папка фотографий и налетевшая ностальгия.
— Я вообще могу оставить жалобу?
— Обязательно, — Хёнджин подходит ближе, когда Сана разрешает пациенту надеть верх и стереть неприятный слой геля, он даже не смотрит на Минхо, оставляя выписки на столе, затем стучит папкой по стене, — я даже знаю, в каком кабинете у тебя её примут охотнее.
Хёнджин борется: с собой, с желаниями и с Минхо, который не перестаёт попадаться ему в коридорах всю следующую неделю. Он пытается ходить тише, концентрироваться на работе и сильнее глушить интерес. Последний раздражает, подталкивая к палате, номер которой ношей тянется тяжелее, чем десятитонный якорь, прикрепленный к ноге смертника. Их история закончилась тогда, она не должна втягивать в болючий водоворот снова, но продолжает колоть Хёнджина.
Когда же сердце Минхо успело?..
— Шестидесятилетние аджумы смотрят на молодых санитаров спокойнее, чем ты на меня. Выдыхай, Хёнджин.
Хёнджин сдаётся в очередную среду. Ноги сами несут его в нужную палату, пусть всю дорогу он и надеется, что Минхо давно выписали. Правда, папка, врученная Крисом, увы, этот факт отрицает. Словно судьба, в которую Хёнджин не верит, начинает играться путями, как кубиками в монополии. Шаг вперёд — и что-то внутри ноет от посвежевших воспоминаний. Но если сделать два назад, отчего-то ноет ещё сильнее.
Собранность и тревожность, которыми Минхо гордился в школьные годы, в этот день овладевают Хёнджином. Во всяком случае, он искренне пытается быть профессионалом, делает замечание специфическому варианту ношения больничной пижамы. Старой привычке игнорировать верхние пуговицы куда больше лет, чем ремонту в палате.
— Твой лечащий врач сейчас занят, поэтому общее состояние проверю я. Как ты себя чувствуешь?
— А ты?
— Прости?
— Ты надулся, как морской ёж, а это… это всего лишь я. И я был бы не против, приди ты на неделю раньше поговорить.
— Прости, — проговаривает он, глубоко вздыхая.
— Перестань извиняться. Не знаю, как ты, а я очень рад нашей встрече, и не собираюсь делать из неё парад прощения. Особенно, когда тут так скучно одному.
Закатив глаза, Хёнджин всё же улыбается, когда Минхо залезает на кровать и по-хозяйски укладывается на белое постельное в форме звезды, пока новоиспечённый врач делает свои пометки на бумаге.
— Сколько лет мы не виделись? Шесть?
— Примерно.
— С ума сойти можно, Хёнджин. Казалось, всего неделя пролетела, — открыв один глаз, Минхо ворчит и жмурится сильнее. — Не смотри так. Это просто плановое обследование. Моя команда хочет знать, что я не сложу ласты на следующем соревновании из-за диагноза.
— Ты никогда не говорил про него, — всё же уточняет Хёнджин до того, как успевает подумать об уместности сказанного.
Минхо тут же меняет тему и на секунду становится похож на ту версию себя, с которой Хёнджин целовался короткими перебежками между семинарами, тренировками и сном до того, как в эту череду не вмешалась тяжёлая рука взросления.
Прошлое
— Нет. Это уже не смешно.
Хёнджин не успевает коснуться щеки губами, когда чувствует крепкое препятствие в области грудной клетки. Голова внезапно становится тяжелее от смешанных предчувствия и неловкости. Приняв условия момента, он отходит на шаг назад и пытается не смотреть на Минхо волком, лишившимся нужной дозы покоя.
— Я не сказал ничего такого. Я правда устал и у меня практика в самом разгаре.
— Я в курсе, ты говорил об этом раз пятнадцать только за сегодня.
— Тогда я тем более не понимаю, почему ты взъелся.
К обостренным чувствам добавляется ещё одно — раздражение.
— Потому что мы не чёртова гейская парочка из ситкома, Хёнджин! — взрывается Минхо и нервно сжимает свои волосы у корней. — Наши проблемы не решаются закадровым смехом в конце каждого дня.
— Слушай, — напрягается Хёнджин. — Если тебя что-то не устраивает, скажи об этом прямо.
— Я только что тебе об этом сказал. Меня не устраивает сплошное «я устал». Каждый день без изменений, как будто единственное, от чего ты действительно устал, это я.
— Ты несёшь бред.
— Я сам решу, что бред, а что — нет.
— Это просто глупо, хён.
— Глупо, — угрожающе спокойно говорит Минхо, — это постоянно игнорировать проблемы и обиды. Особенно, когда твой отец не упускает возможности уколоть нас в зад побольнее.
В голове Хёнджина пролетает десяток ответов. Каждый из плещется в гневе и импульсе, которые становится всё тяжелее контролировать. Их дружба — беззаботная и свободная — теперь кажется далёкой мечтой, в которой им было куда безопаснее. Вкус отношений, если убрать привкус безоговорочно сильной страсти и веры друг в друга, деформируется. Ноты отчаяния и слабости, к которым они оказываются не готовы, выбивают из-под ног почву. В случае Хёнджина они выбивают ощущение мягкого ковра под ногами, ведь уже через две минуты он хлопает дверью и спешит по знакомой дороге, чтобы остыть, чтобы вернуться после и…
…ответить на новое сообщение отца. Он снова нашёл ему выгодную партию из числа завидных невест инвесторов достраивающегося центра.
— Хёнджин, я бы хотел попросить тебя кое о чём.
Перебирая бардак, оставленный на столе в общем кабинете, Хёнджин едва добирается до цели. В самом эпицентре завала его ждёт нужная распечатка. Очередное чувство маленького триумфа так близко, так приятно, ему остаётся всего десять сантиметров до кончика листка.
— Да? Только если быстро, я уже должен...
— Будь добр: занимайся своими пациентами. Не более.
Замерев, Хёнджин смотрит назад, но старший Хван уже уходит. За ним не остаётся ни тени, ни шлейфа парфюма, ни объяснений. Ничего. Ощущение неправильности этого положения бьёт сразу из каждого угла, возвращая в ситуацию, в которой родительский запрет принимает форму обязательного табу, ограничивающего от свободы выбора.
«Не суй свой нос туда, где его могут отрубить», — однажды сказала мама.
Через месяц Хёнджин уже врезался отцовской машиной в дерево, решив попробовать силы своего подросткового разума в вождении, к слову, нос остался на месте.
Тяга к протесту, напротив, стала сильнее.
Протест, когда он вновь встречает Минхо, ярко возбуждается, но не чтобы пойти против нового табу, чтобы идти вопреки. Чтобы у того, как мутнеет разум от чужого образа каждое утро, когда Хёнджин перебирает шкаф в поиске рубашки, было оправдание.
Он не должен был так скучать, он не должен. Шесть лет вдали друг от друга пережились спокойно и безболезненно, ведь сознание постаралось заглушить первые месяцы, но сейчас, напитавшись, они всплывают снова и снова чёткими, старыми образами и сожалениями от того, насколько приятно говорить с Минхо по сей день.
Хёнджин заходит в его палату каждый день. Во время перерыва, по пути к собственным пациентам, по просьбам Чана и за несколько минут до того, как уйти домой. Каждый день Минхо выглядит так, словно ждёт его больше положительных результатов обследования. Расспрашивает о жизни, рассказывает о котах, которых завёл в разные периоды своей, показывает синяки и ранки на коже, а после жалуется на доктора Бана, которому результаты показались «не очень», из-за чего всё пошло по кругу. Это закономерность и план. Выпади их встречи из графика, вся система сложится в ноль, а монополия прогорит всеми карточками.
Каждый день ведёт к неизбежному.
Через полторы недели, если считать от первой злополучной среды, вне больничных камер, обязанностей, нарушая этику, Хёнджин не находит причин отказаться в новом нарушении. Становится глупо игнорировать флирт Минхо, скользящий в каждом дне, как и нельзя откинуть назад вспыхнувшие между ними чувства, которые с каждым днём всё сильнее привязывают к рутине стен и медицинских халатов.
Их поцелуй долгий, неторопливый.
Это поцелуй людей, чья тоска друг по другу окатила с ног до головы необходимостью сознания, понимающего, что новый шанс выдан авансом. Оно готовило и тушило в памяти прошлое, которое мягкими, требовательными лапами, как клапанами, приводит их в этот момент.
Хёнджин прижимает к задней стене пустого коридора аккуратно, не давит, чтобы не задеть холтер, установленный повторно, и провода, но с требовательностью кусает, сосёт и облизывает чужие губы. На сдержанность уходит слишком много сил. Минхо хотелось бы спустить в нижний кабинет, разложить на удобной кушетке и целовать. По одному безумному и горячему поцелую за каждый проведённый вдали друг от друга год. Вспомнить, какой на вкус каждый участок тела, надавить на чувствительное бедро с внутренней стороны и опуститься вниз до того, как жар спадёт с них одновременно.
Минхо принимает каждую секунду долгожданного удовольствия. Он выворачивается, обнимает, готовый послать к чёрту все результаты обследования снова, лишь бы Хёнджин не переставал целовать и трогать его. В какое-то из мгновений поцелуя, толкнувшись вперёд слишком рьяно, Минхо неожиданно поднимает руку к сердцу и давит на грудную клетку немногим выше угла железного аппарата.
— Прости, — отстраняется Хёнджин. — Это просто...
— Интересно, — Минхо его перебивает, поглаживая кожу под рубашкой одной рукой, пока другая, такая же требовательная, обнимает Хёнджина за докторский халат. — Как мне записать это в дневнике наблюдений?.. «Двадцать тридцать одна: сердцебиение участилось по причине горячий доктор». Оставить твои инициалы?
— О чём ты только думаешь? Идиот.
Они выдыхают одновременно.
— Сейчас? О том, что это дебильная штука мешает мне пригласить тебя в свою квартиру этим же вечером. У меня три кота, я говорил? Ты бы им понравился. Но вместо того, чтобы вас знакомить, мне тут гнить ещё неделю.
Заткнув парня поцелуем, Хёнджин сжимает его за торс сильнее, чувствуя, как постепенно Минхо улыбается шире и становится спокойнее. Это непрофессионально, это осуждаемо, это банально неправильно и сложно для тех, кому необходимо будет расставить чувства по полкам позже.
— Какая у вас замечательная таблетка от стресса. Можно будет взять рецепт? — шутит Минхо, отстраняясь.
— Что такое таблетка от стресса?
Звонкий детский голос заставляет Хёнджина отлететь от Минхо со скоростью света или, минимально, со скоростью человека, таки беспокоящегося о будущем. В трёх метрах от них, удерживая в руках среднего размера медведя, стоит пациентка примерно шести лет. Золотой возраст. Для таких, как она, даже заведующая Хон делает исключения в дисциплине и разрешает разбавлять строгий медицинский дресс-код брошками и клубничными заколками.
— Как тебя зовут, милая?
— Минджу.
— Что-то случилось?
Минхо реагирует спокойно, успевает даже вытереть влажный уголок губ, когда опускается на корточки перед ребёнком. Он шутливо изображает боли в спине и старается не насмехаться над тем, что лицо Хёнджина всё сильнее отливает красным оттенком лампы над операционной.
— Это моя первая ночь тут, — робко делится ребёнок, пусть и улыбается в ответ на странную попытку старшего коллеги по больничной робе подружиться. — Мне страшно. Если бы была такая волшебная таблетка, чтобы я могла заснуть и снова оказаться дома...
Из коридора дальше доносится грохот работников и какие-то приглушённые голоса. Хёнджин вдыхает глубоко, настолько, чтобы хоть немного вместе с дыханием задержать и собственное сожаление о том, что медицина и он в команде до сих пор не лишили малюток страхов.
— Мне жаль, — говорит Минхо. — Я как раз искал такую таблетку у этого доктора, но он мне отказал. Между нами, — он говорит чуть тише, опускаясь, — он тот ещё вредина, так что давай я скорее отведу тебя в палату, пока доктор Хван не отправил нас в угол на пару.
Девочка с полным доверием вкладывает ладошку в руку Минхо и улыбчиво топает за ним, уверяя Хёнджина первые три минуты, что он не должен быть так строг к своим пациентам, но — даже с подпорченной чужими силами репутацией — именно к Хёнджину Минджу торопится с вопросами о завтрашнем дне. Прочитав краткую амбулаторную выписку на оставленных бумагах, он лишь обещает прочитать ей на ночь сказку и прийти к утру, чтобы ей не было страшно в этой холодной, противной палате, которая принесёт что-то страшнее, чем драконы, срубленные головы принцев и даже страшнее ждущего её через неделю детского сада. Ему надо будет найти пару милых наклеек для катетера.
— Милая.
Минхо дожидается, когда в палате раздаётся сопение, и повышает голос до обычного, только когда Хёнджин провожает и его до палаты. Обзаведясь вишнвой брошью на синеватом воротнике пижамы, он чувствует себя даже увереннее.
— Вы чем-то похожи.
— Очаровашки? — уточняет Минхо.
— Нет. Вы оба будете сдавать утром кровь.
— Ты будешь держать меня за руку, чтобы мне не было страшно?
Выловив ещё один маленький поцелуй, Минхо успокаивается. Только у заваленной беспорядком койки он открывается немногим больше, решив, что постепенное сближение стоит начать с того, чего им не хватило в прошлом.
— В начале мне тоже было страшно, — ровно вспоминает он. — Правда, у меня был замечательный врач. Немолодой мужчина, который при удобном случае показывал мне энциклопедии с кошками. Мне было страшно говорить про больное сердце, поэтому он всегда при посторонних говорил, что я здоров, просто сердце... иногда в плохом настроении. Жаль, что со временем пришлось сменить врача.
— Ты никогда не говорил об этом.
— А зачем? Я хотел нравиться тебе, но никак не вызывать жалость.
Хёнджин замирает.
— Ты был капитаном баскетбольной команды, первый стоял в очереди на школьные медосмотры и никогда не боялся экспериментировать. Ты даже курил и всё равно прибегал первым на соревнованиях по лёгкой атлетике.
— Это были мои шишки, но, вообще, мне нравилось не столько побеждать, сколько побеждать перед тобой, — робко говорит Хёнджин. — Нравилось, как ты смотрел, но я не думал, что...
— Я не завидовал. Если ты подумал об этом, — честно говорит он. — Я просто наслаждался тобой и тем, что ты делаешь, даже если сам так не мог. Но я пытался, думаю, ты помнишь, как щепетильно я искал себе тренеров всегда. А потом случилось то, что случилось. Мне пришлось суметь. После нашего расставания, кстати, я ушёл в бокс с головой.
Хёнджин замолкает, он пытается не поддаваться лёгкой панике, но та внезапно переходит в категорию тяжёлой, ведь то, насколько ужасным в своё время парнем он был, не укладывается в голове.
Близость Минхо, тепло, которое исходит от его тела, как от печки, делает только хуже. Невозможно контролировать то, насколько сильно хочется прижать этот жар ближе, согреть внезапный лёд внутри, который толкает панику по сосудам в организме. Хёнджин чувствует себя не на месте.
У этого ощущения нет общего списка симптомов. Это как выйти из горячих источников и залить внутрь спиртное на голодный желудок — внутренности сгребаются и начинает бить едкая дрожь, пока сердце пропускает пару ударов.
— Прости.
— Мы уже обсуждали это, Хёнджин. Не мешай мне верить в то, что ты стал умнее, строже и сексуальнее. Я не смогу любить тебя, если ты уберёшь из списка первый пункт.
Этим вечером Минхо засыпает позже нужного, но Крис, пришедший проверить отделение в ночное дежурство, пропускает Хёнджина мимо с закрытыми глазами и ничего не фиксирует. Меньше знаний не по работе, соответсвенно, меньше проблем.
Уже в машине, выруливая к своему дому, Хёнджин чувствует, что начинает скучать. Забавно. Девочка, сладко спящая в палате, возрастом ровно с их разлуку. Время, за которое они, двое взрослых мужчин, не смогли разобраться в себе и отбороть право на свободные чувства, смогло вырастить полноценного человека.
Утром через два дня, пережив выходной, Хёнджин ходит мимо палаты Минхо по меньшей мере восемь раз. Он набирается смелости, бьёт себя планшеткой по лбу и ведёт глазами по строке с памяткой в коридоре.
О чём она?
А чёрт её знает.
Хёнджин знает исключительно то, что в палате левее ждёт пациент, перевернувший его жизнь.
И только набравшись смелости, но, забыв на одном из диванов бумаги, после короткого стука Хёнджин входит внутрь. Он намеревается выложить все свои эмоции и мысли, надеясь, что сможет сделать этот шаг ровно и уверенно.
Правда, пустая постель не может ответить на его порыв, как это может живой человек.
Паника начинает соскребать всю неуверенность в один большой ком. Она трёт скальпелем спокойствие, когда он понимает, что в палате почти не осталось напоминаний о том, кто ещё вчера кто-то спал в ней.
— Хёнджин? Ты почему ещё тут? — строго говорит отец, заглядывая внутрь. — У тебя ещё полно работы.
— Где он?
Хёнджин подходит ближе и подпирает ровную, старшую фигуру плечом.
— О ком ты?
— Не делай вид, что ничего не знаешь.
— Когда пациент проходит обследование, его выписывают. Вот и всё. Тебе, как врачу, стоит это запомнить.
— Ты снова делаешь это.
— Забочусь о тебе?
— Забираешь то, что мне дорого.
Сжав губы в полоску, взрослый мужчина становится похож на обиженного ребёнка. Ожидание благодарности трещит под протестом выросшего сына и вкалывает новую иглу прямо по центру, как кол.
— Его выписал Крис, — ровно говорит он. — Результаты первого холтера были нечёткими, вторые оказались лучше. Я смотрел его карту и результаты, всё стало куда лучше, чем было, если тебя это беспокоит.
— Чем было?..
— Я занимался Минхо, когда он был помладше и ещё не пытался соблазнить моего сына.
— Да, Боже!
— Не паясничай.
Развернувшись, мужчина сжимает планшетку в руках и едва не врезается в бегущих по отделению детей. Грузно выдохнув, он оборачивается и более грозно тычет в сына рукой.
— Ты всегда был таким! — не выдерживает он. — Противный! Никого не слушаешь и выбираешь самые сложные и глупые варианты, хотя все вокруг пытаются тебе помочь!
Засопев, мужчина выдыхает ртом и втягивает скулы перед тем, как продолжить.
— Иди вон из моего отделения.
— Ты серьёзно? — опешил Хёнджин.
— Сейчас же! — разворачивается он. — Забери бумаги в моём кабинете и не смей подходить ко мне до вечера.
Когда коридор пустеет, Хёнджин лишь толкает языком в щёку и треплет по волосам подбежавшую к нему Минджу. Он убеждает девочку, что всё в порядке, а после, подарив золотистую шариковую ручку из кармана, спешит выше по лестнице в кабинет отца, планируя, что оставит там что-то похуже бардака, если эмоции не стихнут, но…
— Ты долго.
…в кабинете его встречает Минхо.
Он расстёгивает верхнюю пуговицу снова и снова, вероятно, из-за лёгкой нервозности, но Хёнджин испытывает нечто большее. Полное непонимание и ступор.
— Что ты тут?..
— Твой отец разрешил подождать в кабинете, раз меня выписали. Мы какое-то время говорили с ним, а потом он ушёл к пациенту. Почему ты вообще такой красный?
— От стыда и отсутствия совести, — бросает Хёнджин и следом бросается на диван, хотя окно выглядит куда соблазнительнее. — Извини, тяжёлое утро.
Понимающе кивнув, Минхо жмёт плечами. Даже в их отношениях Хёнджин порой вёл себя странно, вероятно, эта привычка тянется за ним по сей день.
— Оставь свой номер, — Минхо протягивает телефон. — Как будет время, нам нужно будет сходить на свидание.
Распахнутый халат слезает ещё сильнее, когда Хёнджин напрягает локти, приподнимаясь. Он резко вспоминает всё то, что так хотел сказать стоящему перед ним человеку двадцатью минутами ранее, и резко вываливает это на неподготовленного Минхо.
— Стой, — он вытягивает руку вперёд. — Давай всё же начнём со свидания, а с прошлым будем разбираться постепенно.
За «постепенно» следует объятие: неловкое и многообещающее, ведь жизнь, помимо неожиданных пациентов, подкидывает ещё и решение старых проблем, выданных тем же авансом, что и шанс. Любовь — крепкая и настоящая — не возвращается после одного поцелуя, но что-то в том, как они смотрят друг на друга уже сейчас, заставляет поверить, что, повзрослев, можно найти силы на исправление разрушенного неопытностью и упрямством чувства, если оно подаёт признаки жизни по сей день.
— Ты по-прежнему любишь пудинги? Сходим за ними.
Минхо робко кивает в ответ и кладёт руку на грудную клетку. Оно по-прежнему реагирует так ярко на мелочи, когда дело касается Хёнджина.