Work Text:
***
Людям не следовало рассказывать детям о прошлом без позволения их старших членов семьи. Особенно тогда, когда они собирались испортить настроение главе великого ордена заклинателей. Но стоило Цзинь Лину неуверенно выпалить:
— Я слышал, что бабушка когда-то держала в страхе моего дедушку. Это правда?
Как все заклинатели, греющие уши и треплющие языками, побледнели и удалились на тренировочные площадки. Никто не хотел попасть под горячую руку.
— Обе твои бабушки держали своих мужей в страхе, — недовольно отозвался Цзян Чэн, смотря сверху-вниз на несносного ребёнка, которым являлся его племянник. Тот наивно хлопал глазами, доставшимися ему от матери. Смотреть в них было невыносимо, и Цзян Чэн отвернулся, стараясь игнорировать ноющую боль в груди. — Но их давно нет в живых, так какой смысл об этом говорить?
— Разве не ты мне говорил, что я должен уважать своих предков? — тут же возмутился Цзинь Лин и получил подзатыльник. — Да ладно! Дядя! Дядя, пожалуйста, не сходи с темы!
— Хорошо, я тебя слушаю, — буркнул Цзян Чэн, морщась от наглости в чужих словах. — Что ты хотел спросить?
— Родителей отца я знал недолго, и всё же они были ко мне добры, но родители матери… — Цзинь Лин поджал губы и вздохнул, пытаясь не плакать. Он был до ужаса чувствительным ребёнком. — Родители матери мне незнакомы так же, как и мои собственные родители. И только ты можешь рассказать мне правду. Ты ведь… Ты ведь расскажешь?
— Ты уже слышал про мать и отца, — грубым от горя голосом произнёс Цзян Чэн. Он чувствовал себя неловко, словно Цзинь Лин загнал его в ловушку. Каждый разговор с ним мог обернуться катастрофой, и сейчас Цзян Чэн с удовольствием оказался бы в другом месте. — И никогда не проявлял интерес к другим родственникам.
— Я вроде как боялся спрашивать, — пристыженно пробормотал Цзинь Лин и беспомощно развёл руки в стороны. — Когда ты недоволен, то всегда говоришь, что сломаешь мне ноги!
— Я так не говорю, — возразил Цзян Чэн и посмотрел на племянника с плохо скрытой насмешкой. Тот широко раскрыл рот от удивления. — Кто сказал, что переломает тебе ноги? Ты наследник ордена Цзинь и не должен позволять кому-либо угрожать тебе. Для чего тебе дрессированная собака? Для красоты? Спусти её на обидчиков.
— Дядя! — недоверчиво воскликнул Цзинь Лин, который даже с приставленным к его горлу клинком никогда бы не посмел спустить собаку на Цзян Чэна, который растил его с малых лет и заменил ему и мать, и отца. И который бросался пустыми угрозами направо и налево. Но не мог же Цзян Чэн во всём потакать Цзинь Лину — в конце концов, тот и так был им избалован! Угрозы закалили бы его характер! — Да ты же бессовестно врёшь! Но хорошо, мы не будем об этом говорить… Поговорим о семье Цзян. О дедушке ничего неизвестно… А единственное, что я знаю о бабушке — это то, что её даже после замужества звали госпожой Юй и что она контролировала дела ордена больше, чем дедушка. А ещё у тебя её оружие.
— Самое лучшее оружие на свете, — тихо согласился Цзян Чэн с последним утверждением и потёр Цзыдянь, гудящий от переполняющей его ци. По кольцу то и дело вспыхивали крохотные молнии, и Цзян Чэн вспомнил, как в детстве любовался маминым украшением, совершенно не подозревая об его истинном облике. Об его опасности. В детстве он нередко пытался утащить Цзыдянь, но матушка всегда ловила Цзян Чэна на середине преступления. — Когда-нибудь и ты его наденешь.
— Что? — испуганно пискнул Цзинь Лин и с волнением указал на себя пальцем. — Разве оно не передаётся в семье Цзян?
— Оно не всегда принадлежало семье Цзян… Но ты не должен забывать, что твоя мать тоже была Цзян.
— Я помню, кто моя мать! Но сейчас мне интереснее услышать про бабушку и дедушку.
Со смерти родителей прошло почти двадцать лет, и Цзян Чэну приходилось тратить слишком много времени на то, чтобы вспомнить их лица. Не помогало и то, что у отца не осталось даже портрета — всё, что могло гореть, сгорело вместе со старым орденом Цзян из Юньмэна. Цзян Чэн помнил мягкий, слегка виноватый взгляд светлых глаз, но толком не мог вспомнить, какого цвета они были.
Не забывал он и о том, как отец ходил по пристани Лотоса с выражением щемящей душу тоски о жизни, которая никогда не наступит. Он не любил Цзян Чэна, предпочитая ему ребёнка его друга и возлюбленной, которая никогда не отвечала взаимностью, раз завела семью с другим мужчиной. Цзян Чэн не мог и не хотел говорить Цзинь Лину, как мало хорошего он знал о собственном отце.
Но матушка… О ней было невозможно забыть. Именно матушка вырастила Цзян Чэна грубым, мелочным и порой жестоким, но великим главой ордена и человеком, который не посрамил память предков, когда возродил павший в войне орден из пепла. Она любила его так, как не любил никто другой: до последнего вздоха.
— Цзыдянь принадлежал семье твоей бабушки, — заявил Цзян Чэн, ловя недоверчивый взгляд Цзинь Лина на себе. Тот больше ни слова не сказал про дедушку, и Цзян Чэн решил не напоминать ему. — Уж не знаю, как она его получила, но твоя бабушка имела суровый нрав, совершенно не подходящий благородной женщине и жене. Тем не менее Юй Цзыюань была сильной заклинательницей, и в молодости её звали Пурпурной паучихой. Вполне возможно, что она победила всех, кто претендовал на Цзыдянь.
— Я тоже хочу прозвище, — восхищённо сказал Цзинь Лин, извлекая из рассказа Цзян Чэна самые бесполезные моменты. — Например, Золотой дракон… Ну, можно и что-то попроще… Как у тебя.
— Ещё слово, и я сброшу тебя с пристани, — пригрозил ему Цзян Чэн без особого запала. Цзинь Лин покосился на карпов и брезгливо скривился от одной мысли о том, что придётся намочить его дорогие одежды в воде, полной рыбы. Из него рос не готовый ко всему заклинатель, а изнеженная госпожа. Цзини мешали Цзян Чэну воспитывать настоящего мужчину. — И уйду заниматься важными делами, которыми и должны заниматься главы орденов заклинателей.
Цзинь Лин послушно заткнулся и невинно уставился на Цзян Чэна. Он пока ещё не дорос до руководства в ордене Цзинь и всячески избегал ответственности. Цзян Чэн вздохнул и продолжил рассказ:
— Твоя бабушка берегла Цзыдянь как зеницу ока, — произнёс Цзян Чэн, поддавшись воспоминаниям. — Моя мать всячески избегала прикосновений, если того не требовала ситуация. Никто не мог прикасаться к кольцу, а о форме хлыста и говорить не стоит — её видели только ученики ордена на тренировке и враги: живые и неживые. Пока мы с сестрой были маленькими, твоя бабушка закрывала глаза на наши шалости. Потом мы выросли, и кольцо перестали давать нам в руки.
— Кажется, я тоже играл с Цзыдянем в детстве, — улыбнулся Цзинь Лин, сияя от радости и самодовольства. Ему льстила мысль, что Цзян Чэн потакал племяннику даже в такой мелочи — это было заметно невооружённым глазом. — А потом началось: «Я сломаю тебе ноги!». И моя жизнь с того момента больше никогда не была прежней.
— Опять же, ты всё выдумываешь.
— Нисколько, — фыркнул Цзинь Лин, а затем застенчиво прошептал: — Я бы ей понравился? Она бы гордилась мной так же, как и ты?
Цзян Чэн сглотнул вставший поперёк горла ком и облизал вмиг пересохшие губы. Его ответ был таким же тихим, как и слова Цзинь Лина, но в них таилась неприкрытая нежность:
— Она бы сражалась за тебя до последнего вздоха. И точно бы позволила семейной реликвии перейти от меня к тебе.
Цзинь Лин как бы невзначай прижался к плечу Цзян Чэна своим и нахмурился, изо всех сил стараясь не расплакаться. Он был слишком взрослым, чтобы Цзян Чэн обнял его и стал вытирать его мокрые глаза. Рука всë равно по привычке дëрнулась за платком, но Цзинь Лин фыркнул и сказал:
— Она бы тоже угрожала сломать мне ноги?
— Может быть, — пожал плечами Цзян Чэн, вызывая у Цзинь Лина улыбку. — Но не думай, что ты меня подловил.