Work Text:
Единственного.
Одного единственного выходного не хватало ему, чтобы наконец взять себя в руки, сделать ремонт дома, избавиться от всех следов пребывания там сумасшедшего террориста, избавиться от испорченных темной магией семейных артефактов, которые, впрочем, поддались этой самой порче подозрительно легко, и наконец понять, кто черт возьми теперь такой Персиваль Грейвс.
Один единственный выходной. Так он себе говорил. Хотя говорил он себе так очень давно, даже до того, как в его судьбе случился переворот в виде Геллерта ебать его Гриндевальда, и с тех пор выходного так и не случилось. Конечно, они ему были положены, как и всем остальным, и иногда Серафина даже угрожала его насильно отправить его отдыхать, но такого не случалось, как и самих выходных.
Проблема была только в том, что Персиваль был гиперответственным трудоголиком до мозга костей и со всей гиперответственностью считал, что государственная безопасность, равно как и ее нарушители, выходных не имеют, а, значит, и Персиваль не должен их, выходные, иметь.
Так продолжалось до тех пор, пока в его судьбе не случился второй переворот в виде Ньютона Скамандера на этот раз. Персиваль, вероятно, по наивности считал, что если что-то два раза поворачивается на сто восемьдесят градусов, оно должно вернуться в свое исходное состояние, но, видимо, в этом, как и во многом другом, он ошибался. Дело в том, что по всем признакам появление в его стране матёрого рецидивиста, чье единственное взаимодействие с законом заканчивалось на том, чтобы обходить его, должно было ввести Персиваля в состояние повышенной тревоги и внимания.
Но волею всё той же переворачивающейся судьбы, Ньют оказался в его жизни приятной свежестью, новизной и яркостью, которая никогда не приедается, сюрпризом, к которому он никогда не готов, но всегда рад. Он стал вначале его редким другом, не связанным с работой, человеком, который навестил его в госпитале, потому что искренне беспокоился, потому что, не будучи обязанным ему ничем, кроме своей доброй воли, хотел удостовериться, что Персиваль Грейвс пережил плен Гриндевальда. А затем раньше, чем Персиваль успел заметить, пробрался глубже в само его существо, чем все люди до него, и теперь он по доброй воле брал выходные каждый раз, когда Ньют ступал на американскую землю, чтобы провести эти несколько выкроенных дней со своим любимым мужчиной, неспособным остановиться на одном месте без работы.
Когда Ньют вернулся на этот раз, за окнами офиса Персиваля золотом умирал сентябрь, осыпаясь на улицы Нью-Йорка, яркую красоту которых Персиваль не успевал созерцать, отвлечённый осенним обострением всех преступников, шизофреников и последователей Гриндевальда. Персиваль был не совсем уверен, была ли между всеми тремя категориями какая-то грань, но всерьёз подозревал, рассматривая очередную пачку документов, что нет. И, возможно, думал он безрадостно глядя на отчёты, между второй категорией и его подчинёнными грань тоже была тонка.
Персиваль бросил взгляд на часы и, вопреки всем своим обычаям, облегчённо вздохнул — корабль Ньюта должен был пришвартоваться в порту через час, а это значит, что Персивалю осталось страдать над бредовой писаниной людей, не имеющих представления о структурировании собственных мыслей, всего около сорока минут, а затем он с чистой совестью передавал это своему заместителю и не планировал думать ни о чём, кроме Ньюта и их разговоров, в течение ближайшей недели.
Через сорок минут Персиваль закрыл последний отчёт.
Через сорок пять он отлевитировал пачку документов по текущим делам на стол несчастно выглядящей Сото.
Через пятьдесят он отчитался перед Пиквери о своём уходе и, накинув на плечи свой новый модный плащ, покинул Вулворт-билдинг.
Через пятьдесят пять минут Персиваль стоял на таможенном магическом пункте пропуска в порту Нью-Йорка, сдерживая улыбку в явном дискомфорте местных сотрудников от его присутствия.
Ньют объявился в середине потока пассажиров «Звезда Атлантики», нервно потирающий пальцем потёртую ручку своего чемодана и ожидающий с явной тревогой свой черёд.
— Ньютон Скамандер, будьте добры, пройдите в комнату досмотра, — громко объявил Персиваль, магически усилив свой голос и заставив вздрогнуть каждого второго в очереди, включая самого Ньюта, который через секунду расплылся в не сдерживаемой яркой улыбке и, протолкнувшись мимо любопытствующих людей с тысячей неловких извинений, прошёл вслед за Персивалем в комнату.
— Ты мог бы подождать, пока я пройду досмотр, как все остальные, — сказал он со смущённой, немного осуждающей улыбкой, но в уголках его губ явно пряталось веселье. Персиваль пожал плечами, не испытывая ни капли стыда, и протянул ему руку.
— Не имею привычки тратить время попусту, если могу его не тратить. К тому же, местные нервничали от моего присутствия, а это нервировало меня. Позволите проводить вас на досмотр, мистер Скамандер?
— Если вы проведёте его лично, мистер Грейвс, у меня есть некоторые вещи, которые я бы не доверил другим, — улыбка Ньюта стала немного коварной и несомненно гораздо более кокетливой, чем можно было бы ожидать от такого человека.
Он вложил ладонь в ладонь Персиваля, шагнув к нему вплотную даже прежде, чем Персиваль успел притянуть его.
— Опасный вы человек, мистер Скамандер. Можно подумать, я должен был извлечь некоторые уроки в том, кого я приглашаю в свой дом.
Ньют рассмеялся, глядя на него с задорным восторгом.
— Особенно, если эти люди планируют держать тебя в этом доме некоторое время.
Его психолог гордился бы тем, как легко они могли теперь смеяться над травмой Персиваля. Если бы у него был психолог.
***
Персиваль любил считать себя джентльменом. Воспитанный в чистокровной семье с долгими, почти аристократическими традициями, он был обучен этикету и политике едва ли не прежде, чем счёту и письму. И ничто из этого не имело значения, когда он хотел бы немедленно наброситься на Ньюта даже и прямо в прихожей собственного дома.
Если бы только сам Ньютон не был таким же гиперответственным трудоголиком и не требовал в первую очередь проверять всех своих созданий, прежде чем заняться собственными интересами.
Говорили, что именно поэтому двум трудоголикам не ужиться вместе, но Персиваль научился видеть в этом плюсы — по крайней мере, их первый секс после долгих разлук благодаря такому отвлечению ещё ни разу не случился у входной двери.
Ньют выбрался из чемодана без пальто и жилетки, в одной тонкой хлопковой рубашке с закатанными рукавами, босой и с подогнутыми штанинами. Его волосы растрёпаны, а лицо раскраснелось от труда, но в разуме Персиваля этот вид пробуждал, как в собаке Павлова, рефлексы весьма однозначные.
— Надеюсь, ты не слишком устал? — Персиваль отложил свои бумаги на журнальный столик — как бы Ньют ни влиял положительно на количество его выходных, полностью отвлечь его от работы могло очень ограниченный список вещей — и поднялся ему навстречу.
— Стараюсь укладываться в минимум затрат в первый день, — Ньют откровенно облизнул его взглядом, — а ты? Сможете уделить мне немного времени, директор?
— Немного? — Персиваль оскорблённо ахнул. — Вот так вы оцениваете наши встречи, мистер Скамандер?
Он легко схватил смеющегося Ньютона за перед рубашки и потянул к себе, не стесняясь улыбки, которая наверняка заставляла его лицо покрыться веером тонких морщин.
Улыбаться Ньюту было просто, как и принимать его ответные улыбки и непринуждённые комплименты тому, как менялась по общему признанию суровая и холодная внешность Персиваля под влиянием Ньюта (а также регулярного секса и нормальных выходных, что, впрочем, было взаимосвязано).
Губы Ньюта обветренные под его поцелуями, а самого Персиваля — сухие, их движения изученные и одновременно слегка забытые, каждый раз отдающий приятно удивляющей новизной и лёгкой экзотикой, которую Ньют привозил из своих путешествий. Персиваль сам расстегнул свою рубашку, не доверяя неловким пальцам Ньюта, но оставил ему раздеть себя в остальном, сосредоточившись на его длинной шее.
Руки Ньюта, удивительно элегантные для вечной физической работы, лежали идеально на талии Персиваля, направляя его к кровати с ненавязчивой силой, которой Персиваль рад подчиниться.
Их первое воссоединение всегда разное, но неизменно мягкое и почти изучающее, страсть, облачённая в признание значимости, распалённая разлукой, но не усугублённая тоской. Им обоим было некогда скучать друг по другу, пока они поглощены работой, и, хоть это не делало расставания легче, это делало проще встречи. Без обвинений, токсичности и грусти, без ощущения требовательной незамедлительности.
Это приветствие возвращения в языке Персиваля, скользящих по исчерченному шрамами телу Ньюта.
Это радость принадлежности в пальцах на щеках и груди Персиваля.
Это все дерзкие кокетливые шутки и смех в том, как их губы постоянно находили друг друга, будто поцелуи значили больше, чем все причудливые, иногда извращённые ласки, которыми они ещё успеют поделиться позже.
Ньют откинулся на спину, мягкий матрас и дорогие простыни казались раем после недель походов сами по себе, но он едва чувствовал их, когда Персиваль накрывал его тело сверху своим с томными поцелуями и жадными касаниями. Бёдра Персиваля обнимали его тело, их члены зажаты в горячей тесноте между их животами, пока Персиваль наклонён к его лицу, а пальцы Ньюта мягко скользили в него, заботливо готовя и приучая заново к обжигающему чувству растяжения.
— Персиваль, — Ньют выдохнул его имя при первом лёгком проникновении, взгляд полный благоговения на расслабленном лице и скульптурно вытянутом теле Персиваля, на блаженном изгибе бровей и прикрытых глазах.
— Ньютон, — Персиваль дразнил, уголок его губ поднят в ленивой улыбке. Он опустился плавно, принимая его в себе до конца, а затем начиная движение практически без остановки, не нуждаясь в том, чтобы привыкнуть к тому, что казалось таким знакомым.
Это восстановление вселенского порядка в том, как Персиваль направлял их без слов, не оставляя мантии властности даже на своём обнажённом теле.
Это недостающая забота в том, как их руки касались самых чувствительных мест, стремясь доставить удовольствие.
Ньют согнул ноги, давая Персивалю опору, пока он двигался на его члене, позволяя откинуться назад и найти новый угол проникновения, отдохнуть от напряжения в бёдрах, пока Ньют сам толкался в него, не нарушая ритма.
Они оба не стонали, по разным причинам выученные жизнью хранить тишину, но горячие жадные вздохи становились быстрее и тяжелее с каждым мгновением, пока Персиваль напрягался, теснее сжимая Ньюта в себе, цеплялся за него до крошечных синяков под кончиками пальцев. Ньют потянул его вперёд, крепко обнимая обеими руками, обхватывая его спину с ревностным обожанием.
— Персиваль, — Ньют дрожаще выдохнул, уткнувшись носом во влажный висок Персивая, его глаза влажные, когда неотвратимый трепет удовольствия в нём достигает пика, и Персиваль впервые застонал, отчаянно вцепившись поцелуем в Ньюта, переживая собственный оргазм.