Archive of Our Own

Chapter Text

and he who harps upon the far
forgotten beaches and dark shores
where western foam for ever roars
Maglor whose voice is like the sea

Lay of Leithian, Canto III

В конечном итоге, как считает Гилдор, за всё случившееся следует благодарить Элронда, сына Эарендила.

Гилдор сталкивается с ним совершенно случайно. Сам он только на днях вернулся из Митлонда, где долго гостил у Кирдана, и даже не успел ещё распаковать вещи после возвращения (и, если честно, планировал оттягивать этот момент как можно дольше – насколько легко и быстро он умел собираться в дорогу, настолько же медленно и нехотя с дороги разбирался). В Митлонде оказалось слишком хорошо, чтобы уезжать оттуда слишком скоро; и, конечно, за то время, что он отсутствовал, даже в доме Владык Харлонда могли появиться новые лица. Нет в этом ничего такого уж удивительного, это же Линдон, здешние жители часто путешествуют.

И тем не менее, когда Гилдор в первый раз встречает его, то оказывается совершенно не готов к этой встрече.

Лучи утреннего солнца пробиваются через ажур листвы дворцового сада, нежно гладят резные клёны и акации, расцвечивают плитку дорожек золотыми пятнами и рассыпаются брызгами света в струях воды. Высокая стройная фигура у фонтана – чуть склонённая в задумчивости голова, убранные на нолдорский манер тёмные волосы, сложенные за спиной руки – кажется Гилдору настолько знакомой, что он застывает на месте, не находя в себе сил пошевелиться. Он стоит и смотрит на неизвестного так долго, что тот, почувствовав на себе чужой взгляд, оборачивается и, встретившись глазами с Гилдором, недоуменно приподнимает бровь.

Это не просто не помогает Гилдору прийти в себя, а только вгоняет его в ещё больший ступор.

Выражение лица незнакомца неуловимо меняется, становится самую малость настороженным и самую малость упрямым – сходство усиливается, Силы небесные, думает Гилдор, это уже слишком, – и он наконец нарушает повисшее неловкое молчание вопросом:

– Я могу чем-то помочь?

Хвала Эру, хотя бы голос не похож совсем: нежнее и мягче – хотя, наверное, он может звучать переливчато и звонко, как весенний ручей. Или, может быть, как пение соловьёв среди ветвей вековых деревьев. Гилдор усилием воли стряхивает с себя оцепенение вместе с этим неуместным поэтическим настроем – кажется, для него сейчас не лучший момент.

– Прошу меня простить, – отвечает он. – Ты напомнил мне моего старого друга, господин. Я почти принял тебя за него.

– Такое случается, – с едва заметной прохладцей соглашается его собеседник. – Я много кому напоминаю старых знакомых.

– Я приношу свои извинения, – искренне говорит Гилдор и подходит ближе, – это было бестактно с моей стороны. Не злись на меня, господин, я не хотел тебя обидеть.

Вероятно, что-то в его тоне заставляет собеседника сменить гнев на милость. Хотя, может, это просто у него натура такая, лёгкая и незлобивая.

– Всё в порядке, – улыбнувшись, отвечает он, и его улыбка вспыхивает среди жемчужно-серых воспоминаний Гилдора ещё одним ярким огоньком. Он раньше уже видел эту улыбку, совершенно точно, только у кого?.. – Многие знали моих великих предков, и если я чем-то похож на них, то мне стоит этим гордиться. Я Элронд, сын Эарендила.

– Это многое объясняет, – это действительно объясняет всё, и Гилдор не может не улыбнуться в ответ. – Мне довелось когда-то знать короля Тургона и его лучезарную дочь. О Единый, я снова прошу простить меня за неловкость, – спохватывается он, – я не назвал себя. Моё имя Гилдор, Гилдор Инглорион из дома Финарфина.

Элронд, сын Эарендила, окидывает его проницательным взглядом, как будто ищет в нём знакомые черты – и, на удивление, даже что-то находит.

– Рад знакомству, – говорит он, – сегодня хороший день для новых встреч. В свою очередь, должен признаться, что и мне кажется, будто я видел твоё лицо раньше, господин мой, хоть и не могу сообразить, где. Ты немного похож на Верхновного Короля Гил-галада.

– Это тоже неудивительно, – усмехается Гилдор. – Мы с ним, можно сказать, очень дальние родичи.

Это чистая правда, особенно если опустить слова «очень дальние». Впрочем, даже если не опускать, всё равно чистая правда – в последний раз они виделись настолько давно, что Гил-галад давно уже не тот юный эллон, которого Гилдор когда-то знал.

– Я точно не мог тебя нигде видеть? – взгляд у Элронда очень внимательный, пытливый, но при этом доброжелательный и на удивление ненавязчивый. Хороший взгляд. – Если бы мы встречались в Форлонде, я бы точно запомнил, но, может быть, мельком, когда-то раньше… Уверен, что не в первый раз вижу твоё лицо.

– Не думаю. Я очень долго был в отъезде, – поясняет Гилдор, и это тоже в каком-то смысле чистая правда. Отъезд действительно выдался очень долгим, – и вернулся совсем недавно. Но я собирался отдать Его Величеству визит, и как можно скорее.

– Я готов предложить составить мне компанию, – говорит Элронд, – если, конечно, будет такое желание и возможность быстро собраться и оставить на время домашние дела. Корабль, который заберёт меня в Форлонд, должен отбыть уже завтра после полудня. Долго ждать он не сможет, но, если что, у мореходов найдутся дела в гавани, и можно попросить их задержаться на день-другой.

– Я соберусь очень быстро, – заверяет его Гилдор, – потому что ещё даже не успел разобраться. Я всего лишь несколько дней назад вернулся из Митлонда, и пока что у меня не появилось никаких новых дел, которые не могут подождать. Правда, у меня есть бдительная супруга, которая наотрез отказывается отпускать меня совершать глупости без неё.

– А ты собираешься совершать глупости? – спрашивает Элронд, и в его тёмно-серых глазах мелькает задорная искра, которую Гилдор не может опознать – может быть, это наконец его собственная черта, а может, отражение ещё кого-то из его славных предков, с кем Гилдору не довелось быть знакомым. – В любом случае, на корабле найдется место и для твоей бдительной супруги, если она пожелает оказать нам честь своим присутствием. Тогда я буду ждать вас в гавани завтра в полдень. Спросите ближайший корабль, следующий в Форлонд, вам подскажут.

Примерно так Гилдор и оказывается на следующий день на борту корабля, держащего курс на выход из гавани Харлонда. Он стоит на корме, наблюдая, как исчезают из виду белокаменные волнорезы и как солнечный свет играет на шпилях сигнальных башен, и даже не слышит шагов за спиной.

– Где же твоя проницательная супруга? – раздаётся сзади голос Элронда. – Я думал, вы собираетесь нанести нам парный визит.

– Она сочла, что в городе Верховного Короля за мной будут достаточно хорошо присматривать, и глупостей я натворить не успею, – отшучивается Гилдор. – На самом деле, она просто устала с дороги и хочет немного побыть дома; к тому же, в отличие от меня, она уже нашла несколько дел, которые требуют её внимания. Но она присоединится ко мне чуть позже, если я пробуду в Форлонде достаточно долго.

– Форлонд – хороший город, – с гордостью говорит Элронд. – Думаю, он тебе понравится, так что вполне возможно, что тебе захочется задержаться. И лично я буду только рад, если твоя супруга тоже соберётся нас навестить. Форлондрим любят гостей.

– Сколько нам плыть? Мне раньше не приходилось проделывать этот путь по морю, и в Митлонд я путешествовал берегом.

– Погода хорошая, ветер попутный, а корабль быстрый, так что двое суток, вряд ли больше. В середине послезавтрашнего дня мы уже должны причалить. Это красивый путь, думаю, что морские пейзажи не успеют тебе наскучить.

– Нет, – качает головой Гилдор, глядя на то, как за кораблём описывает круги белокрылая чайка, – уверен, что нет.

Пейзажи действительно хороши. Заскучать за такой короткий срок, когда вокруг расстилается такая красота, кажется просто немыслимым: Гилдор обожает морские воды всем сердцем, унаследовав эту любовь от матери, и готов часами смотреть, как волны трогают песчаный берег, оставляя за собой линию прибоя, неизменную в своей постоянной изменчивости. Сейчас вокруг нет песчаного берега, но тихий плеск воды из-под носа корабля, разрезающего водную гладь, завораживает настолько, что можно даже ничего больше не делать, а просто стоять у борта и слушать – до тех пор, пока они не войдут в северную гавань. В принципе, Гилдор даже не против, чтобы дорога заняла больше, чем пару дней, но погода действительно прекрасная, и поздним утром третьего дня корабль уже швартуется в гавани Форлонда.

– Как насчет прогуляться до дворца пешком? – говорит Элронд, когда они уже сходят на берег. За эту недолгую дорогу они успели познакомиться поближе, найти пару общих интересов и, не сговариваясь, отказаться от лишних церемоний. – Дорога не очень близкая, но, думаю, тебе будет любопытно посмотреть на город. Твои вещи пришлют вместе с моими, когда корабль разгрузится, но, думаю, подвода с багажом прибудет ближе к вечеру. Отчасти это из-за моих книг, – с извиняющейся улыбкой поясняет он. – Кажется, я в очередной раз привёз с собой целую библиотеку.

– Совершенно не возражаю, – соглашается Гилдор, – особенно если ты согласишься по пути отвечать на мои вопросы, особенно те, что начинаются со слов «что это за…». Мне ужасно интересно всё, чего я не видел раньше, а поскольку Форлонд я тоже не видел раньше, здесь мне тоже интересно буквально всё.

– С превеликим удовольствием, – кивает Элронд, направляясь к широкой арке в невысокой каменной стене – по всей видимости, это граница между портом и жилым кварталом. – Готов начать прямо сейчас.

– Тогда что это за приспособление вон там? – Гилдор неопределённо машет рукой в сторону самого дальнего причала, ближе к выходу из гавани. – Чем-то похоже на погрузочный кран-переросток, но я похожего ни в Харлонде, ни у Кирдана не заметил.

– Это и есть погрузочный кран, просто немного усовершенствованный. Его построил Келебримбор из Эрегиона, после того как наш старый кран сломался на слишком тяжелом грузе. Нам нужна была железная руда высокого качества, но поблизости в Эред Луин нет подходящих месторождений, и Келебримбор отправил нам часть из своих запасов – в Эрегионе богатейшие выработки, где-то на склонах Хитаэглира. Везти руду сушей было бы слишком долго и трудно, и он спустил её по частям небольшими лодками до Лонд Даэр, где её перегрузили на корабль и отправили в Форлонд. Корабль ждали, как первый луч весеннего солнца, кузнечная гильдия встречала его чуть ли не с песнями.

– Никогда не слышал, чтобы так встречали груз руды. Хотя, конечно, кузнечная гильдия…

– Нам правда очень нужна была эта руда, – весело отвечает Элронд. – И каково же было наше изумление, когда во время выгрузки кран просто переломился посередине, и это при том, что когда-то мы поднимали им и более тяжелый груз. Говорят, когда Келебримбор узнал об этом, то ругался на четырёх языках сразу, и с тех пор я подозреваю, что он выучил кхуздул не в последнюю очередь с целью ругаться на нём – так, чтобы никто не понял, что именно он говорит, но все осознали, что это какие-то страшные гномские проклятья, и устыдились. Не подумай лишнего, Келебрин – добрейшее сердце, просто он не выносит неаккуратного обращения с механизмами. Потом он приехал, долго и красноречиво возмущался насчет предела выносливости и усталости материала, а потом заявил, что если наш старый грузовой кран всё равно сломался, то он построит для нас новый собственноручно, у него как раз есть идея, как можно улучшить конструкцию.

– У него ничего не взорвалось в процессе строительства? – машинально уточняет Гилдор быстрее, чем успевает сообразить, что, возможно, не должен задавать такие вопросы. Ему вроде как неоткуда знать, насколько часто в мастерской Келебримбора и его отца что-то подозрительно гремело и грохотало.

– Нет, всего лишь пару раз сломалось, – миролюбиво говорит Элронд, – небольшие контролируемые поломки на опытных образцах. Гораздо интереснее было, когда они с мастерами закладывали высокую печь в кузнечном квартале, город тогда ещё только строился…

Путь до дворца Верховного Короля Гил-галада под местные байки пролетает незаметно: у Элронда великое множество историй о том, как рос Форлонд, и рассказывает он легко и весело, с огромной любовью к городу, которому он своими руками помогал хорошеть и расцветать. Слушать его – сплошное удовольствие, и отдельное удовольствие – изредка слышать в его рассказах знакомые имена и понимать, что за гордыми белыми башнями, филигранными барельефами и изящными фонтанами стоит работа тех, кого Гилдор когда-то знал – работа с огнём в глазах, страстью в сердцах и улыбками на лицах. Жить и создавать – это было самое лучшее, что только можно себе представить, лучше всего на свете.

– Вот мы и пришли, – говорит Элронд, когда они наконец добираются до подножья широкой лестницы, вымощенной серовато-белым камнем. Гавань осталась ниже: дворцовый квартал построен на холме, и, поднявшись по лестнице и обернувшись назад, Гилдор видит далеко внизу пришвартованные корабли и золотые отблески солнечного света на водной глади, крыши и галереи нижнего яруса города. Площадь перед главным входом в королевский дворец окружена высокими деревьями и не украшена больше ничем, кроме фонтана; да и тот кажется очень скромным для королевского жилища – просто одиночная струя воды, бьющая высоко вверх из белокаменной чаши, не столько для красоты, сколько для прохлады в жаркий день. Светловолосая эллет, сидя на широком борту чаши, быстро и деловито пишет в небольшой книжице, рядом с ней стоят ещё двое эллин, и Гилдору почему-то снова кажется смутно знакомой фигура одного из них.

– Надо же, нас встречают, – говорит Элронд и улыбается сдержанной, но очень искренней улыбкой. – Вот мы сейчас сразу и решим, где лучше всего тебя поселить. Пойдём!

Расслышав обрывки разговора у фонтана, Гилдор невольно замедляет шаг: на него снова обрушивается ощущение узнавания, как будто его сейчас как ни в чём не бывало поприветствует старый знакомый – которого, как ему точно известно, уже давно нет в живых. Это горькое, болезненное ощущение, и чувствовать его во второй раз меньше, чем за десять дней – это самую малость слишком. Но эта осанка и разворот плеч, и эти вороные волосы, собранные в простой и удобный высокий хвост, и доносящийся с площади голос – звонкий, чистейший, полный мощи, которую невозможно скрыть, песня без мотива и мелодия без музыки, второго такого голоса просто не может существовать во всей Арде…

Гилдор с трудом сглатывает комок в горле и ловит себя на том, что ему внезапно стало очень трудно заставлять себя передвигать ноги, и каждый следующий шаг даётся тяжелее предыдущего. Один из эллин – другой, не тот, которому Гилдор так хочет и почему-то так боится взглянуть в лицо – коротко кивает своему черноволосому собеседнику и уходит во дворец. Эллет с книжицей негромко говорит что-то, смеётся ответу и тоже торопится за ним вдогонку.

– Эннорфин! – зовёт Элронд, и в этом коротком возгласе слышится одновременно «я так рад вернуться домой» и «я так рад тебя видеть». Необычное имя, странное даже, что бы оно могло значить?

Тот, кого назвали Эннорфином, наконец оборачивается – и Гилдор застывает на месте, словно молнией пригвождённый.

Потому что лицо, которое он видит перед собой – удивлённое, ошарашенное даже, но живое! – это лицо Маглора, сына Феанора.

Гилдор не помнит, кто из них делает первый шаг навстречу. Он просто перестаёт слышать журчание воды и чириканье птиц, мир теряет чёткость и подёргивается рябью – всё вокруг просто становится неважным, когда он снова видит перед собой старого друга, которого не надеялся уже увидеть до конца мира; и по которому, несмотря ни на что и вопреки всему, отчаянно скучал.

– Кажется, вы уже знакомы, – негромкий голос Элронда доносится как будто издалека, через рябь и дымку, не вполне отчётливо, – а это значит, что я должен внести некоторые коррективы в то, как представить вас друг другу. Это, – в его голосе появляется многозначительная предостерегающая нотка, и вот её Гилдор слышит очень хорошо, – Маглор Феанорион. Мой отец.

– Знакомы, – кивает Гилдор, всё ещё ошеломлённый до глубины души. – Он мой двоюродный брат.

Маглор поднимает руку и касается его плеча – неуверенным, робким движением, как будто он не уверен, что Гилдор от этого прикосновения не рассеется пылью по ветру. Неудивительно, Гилдор и сам не может поверить в то, что Маглор – настоящий, живой, почти не изменившийся – стоит перед ним на дворцовой площади Форлонда, в ясный летний день тысяча шестьсот седьмого года Второй Эпохи по летосчислению Средиземья.

Впрочем, он всегда знал один безотказный способ проверить, действительно ли перед ним стоит существо из плоти и крови, а не просто бестелесный призрак прошлого. Поэтому он решительно делает шаг вперед и от души обнимает Маглора – со всей своей силой воина Белерианда Первой Эпохи и мастера по одиночной гребле.

– Финдарато, – мягким квэнья выдыхает Маглор и сжимает его в объятиях – горячо, крепко, почти отчаянно. Бестелесные призраки совершенно точно так не умеют.

– Что ж, я догадывался, – невозмутимо комментирует Элронд то ли через несколько секунд, то ли через целую вечность, и мир вокруг снова потихоньку обретает ясность, – хотя всё-таки немного неожиданно получилось. А ещё кажется, что вы двое должны мне кое-что объяснить. Пойдём куда-нибудь, где нам не помешают.

*

Они с Кано дружили раньше – очень давно, задолго до Исхода. Их дружба омрачилась ползущей по Аману тенью, пошла трещинами после Альквалондэ, вспыхнула безумным пламенем Лосгара, сгорела дотла и оставила после себя лишь обугленный остов, который почти рухнул во Льдах – устоял каким-то чудом, может быть, оказался заморожен смертельным холодом и оттаял потом, под лучами нового светила. Не сразу, конечно. Финрод ступил на землю Белерианда совсем не таким, каким покинул берега Амана – ледяные челюсти изжевали его, переломали и выплюнули, и он кое-как сросся заново, чтобы с удивлением обнаружить, что всё ещё жив. Позади осталась сначала кровь на причалах, а потом и мёртвые лица тех, кто заснул под снегом и не смог проснуться, эхо голосов, захлебнувшихся молчаливой водой. Осталась позади Эленвэ, отважная неунывающая Эленвэ, нашедшая свою смерть в коварной ледяной трещине – и осталась вместе с ней половина разорвавшейся на части души Турно. Остался Аракано, порывистый, неукротимый и яркий, со своим ясным взглядом и горячим сердцем.

Остался позади Финдарато Ингольдо, беззаботный старший сын младшего из Трёх Домов нолдор.

Тогда, после многолетних блужданий по мёрзлой пустыне, он не мог даже представить себе, что у него когда-нибудь получится спокойно смотреть в глаза сыновьям Феанора. Ему казалось, что взгляд будет неумолимо скользить ниже, к их рукам – и что ни вода, ни время, ни доблесть в бою никогда не смоют с них чужую кровь. Это была бездонная пропасть – пропасть смертельной обиды и обманутого доверия. Но немыслимый подвиг Финно (который сам Финно, конечно, наотрез отказывался считать подвигом) перебросил через неё хрупкий мост, и, когда Финрод наконец заставил себя встретиться взглядом с двоюродными братьями – полубратьями, язвительно сказал бы Феанор – он увидел совсем не то, чего ожидал. Он, правда, и сам не был уверен, чего он ожидал. Наверное, злобы и одержимости, жестокости, жажды крови под пеленой безумия. Вместо этого он увидел безысходную обречённость и смирение. Я помню, кем я был совсем недавно, говорили эти глаза, но уже вижу, чем я стану. Я знаю, что меня ждёт, но ничего не могу изменить. Тьма поглотит меня в конце пути, и нет такой силы, которая может помочь мне с него свернуть.

Это был момент, когда сострадание победило – в отличие от Феанорионов, Финрод до последнего наотрез отказывался верить в то, что ничего не может изменить – а когда сострадание победило, оказалось не так уж сложно протянуть руку. Хотя бы в память о том, что их когда-то связывало.

Они дружили раньше, но в Белерианде их дружба истончилась, ослабла. Позади было слишком много неправильных выборов, а впереди – слишком много неопределённости, слишком много забот, о которых им, новоиспечённым вождям своих народов, нужно было думать день и ночь, каждую минуту. Феанорионы укрепляли Восточный Белерианд – только такому смелому стратегу, как Маэдрос, могло прийти в голову, что это хорошее место, чтобы встать там фронтиром, и только такие шальные головы, как его братья, могли быть с ним искренне согласны. Финрод сначала был занят строительством Тол Сирион, а потом его слишком захватила мечта о Нарготронде, и он с головой окунулся в создание собственного королевства, которым он грезил в беспечные Годы Древ. Иногда их дороги сходились, и это не были плохие встречи, скорее даже хорошие – что бы ни происходило, Финрод любил свою большую и не всегда дружную семью, хотя иногда любить её было невыносимо больно, – но былая крепкая связь ушла в прошлое, осталась на далёких сияющих берегах, а новая не смогла вырасти на неприрученных, непокорных, пропитанных кровью и страхом землях Белерианда.

Но когда-то, очень давно, они были вместе – старшие сыновья трёх ветвей Дома Финвэ, молодые, беззаботные, всем сердцем влюблённые в жизнь и абсолютно счастливые. Он сам, младший и очаровательный, в меру легкомысленный и не всегда в меру любопытный; смелый и смешливый Финно, готовый в любой момент сорваться с места; Руссо, спокойный и рассудительный, но лёгкий на подъём ровно в той степени, чтобы одновременно присматривать за братьями и быть лучшим товарищем в их приключениях; и Кано, чей голос был как море. В своей семье он был такой один – не жаркий огонь и не буйный ветер, как его родители и братья, а вода, переменчивая и неуловимая. В его голосе звенели говорливые ручьи и шумели могучие реки, которые юный Финдарато ещё не знал по именам, а его фэа нежно обнимал молчаливый, бездонный и безбрежный океан, словно сама судьба ласково гладила его своими холодными руками: я здесь, я жду тебя, однажды мы встретимся, и тогда я заберу тебя себе. Может быть, это был осколок предвидения – но Финдарато тогда не слишком обращал внимания на смутные образы, проносящиеся иногда у него перед глазами и приходящие во снах. Тогда его гораздо больше занимали путешествия с родными и друзьями, рассказы старших о далёких краях и фантазии о неизведанных землях за морем. Какими удивительными, какими манящими они казались, сколько в них таилось загадок и секретов!

Белерианд действительно оказался неизведанным и полным загадок – только вот за то, чтобы их разгадать, слишком часто приходилось платить кровью.

Кано был первым, кто взялся учить его зачарованным песням. В Годы Древ ещё никто из них и подумать не мог, что придёт время, когда песни станут оружием, и им придётся петь, чтобы не замёрзнуть от лютого холода, петь, чтобы скрыться от полчищ врагов, петь, чтобы залечить раны после кровавой битвы. Петь, чтобы не погибнуть. Если бы Финдарато в дни своей юности не услышал отзвуки Музыки в мире вокруг себя, не научился понимать силу слов и направлять её, Льды забрали бы ещё больше жизней. Но Финдарато было кому научить – и он с упоением учился.

Кано был хорош. Наверное, он был лучшим – по крайней мере, Финрод так и не встретил среди чистокровных эльдар никого, кто мог бы с ним сравниться. Ещё до Исхода он слыл блестящим мастером, чутким ювелиром, вплетавшим отголоски Творения в собственную музыку – но только после Исхода его дар, подстёгиваемый смертельной опасностью, развернулся во всю мощь. Маглор Феанорион, Песнь Битвы, устрашающе великолепный и великолепно устрашающий, единственный полководец нолдор, одинаково искусно умевший петь чары и в бою – чтобы вселить в сердца доблесть и мужество, обратить себе на пользу грозы и ветры дикого Белерианда, – и после боя, чтобы ободрить уставших, облегчить боль раненых и придать сил измученным воинам и коням. Он никогда не был целителем, но он был великим Певцом, заклинателем слов, и порой казалось, что слова повинуются ему так, как если бы он сам был творцом Музыки. Финрод видел однажды, как его пение врачует рану, казавшуюся смертельной – в Эйтель Сирион, где сам он гостил у дяди, а Кано (тогда уже Маглор, повелитель Лотланна) приехал с дипломатическим визитом, посланиями от Маэдроса для Финголфина и Фингона и горячими приветствиями от Келегорма и Куруфина для Арэдель. Это было уже после Мерет Адертад, но ещё до начала осады Ангбанда, просторы северного Белерианда по-прежнему оставались опасными, и то и дело встречались вражеские засады. В одну из таких засад угодил небольшой отряд воинов Финголфина, и победа далась ему слишком дорогой ценой.

– Боюсь, Анайдо не выживет, Ваше Величество, – хрипло произнёс командир отряда, когда тяжелораненых унесли к целителям. – Похоже, клинок, которым его ранили, был отравлен, а мы слишком долго добирались.

– Господин мой, – сказал тогда Кано, – я ведь тебе пока не нужен? Тогда позволь мне прийти позже. Может быть, я смогу быть полезен.
Финрод догнал его уже ближе к целительской – задержался дослушать доклад командира до конца, а у Кано, как и у всех в его семействе, был стремительный шаг.

– Финдо? – Кано скользнул по нему рассеянным взглядом. – Что-то случилось? Дядя просил вернуться?

– Помогу тебе, – ответил Финрод, на ходу скручивая волосы в тугой узел, чтобы не мешали. – Лишние руки пригодятся.

Анайдо был очень плох – если честно, даже слишком плох. Рана выглядела ужасно – Финроду уже были хорошо знакомы эти зазубренные орочьи клинки, созданные не столько для того, чтобы убить одним точным ударом, сколько для того, чтобы разорвать жертву на части и сделать смерть намного более долгой, намного более мучительной и намного менее отвратимой. Еле заметное дыхание раненого, мертвенно белое лицо – и воспалённая плоть с неровными рваными краями, словно вспаханная после ливня борозда на чёрной земле. Целительница, темноволосая эллет с печальными глазами, точными ловкими движениями обрабатывала уже промытую рану – и всё же с первого взгляда было понятно, что Анайдо уже ждали Чертоги.

Кано только один раз бегло взглянул на рану, едва слышно задал целительнице какой-то вопрос, сел прямо на постель с противоположной стороны и положил ладонь на лоб раненого. Глубоко вздохнул и на миг закрыл глаза.

А потом он начал петь.

Позже, когда Финрод вспоминал тот день, он не мог вспомнить слов. Может быть, их и вовсе не было – настоящие мастера легко обходились без них. Может быть, он их просто не запомнил: пронеслись минуты, минуты стали часом, первый час сменился вторым, и ему совсем не пришлось сидеть без дела всё это время – в войну в палатах врачевания всегда много работы, будь ты целитель, король или мальчик на посылках, дело найдётся для каждого. И он делал что мог и о чём его просили, следил за ранеными, готовил свежие бинты, заваривал травы. Но, наверное, дело было не в этом. Наверное, на самом деле он даже не слышал тех слов, потому что слышал другое – не сами слова, а их смысл, полупросьбу-полуприказ, и голос, которому невозможно сопротивляться: возвращайся, тебя здесь ждут. Ты увидишь новый день. Ещё не время уходить.

Финрод был готов к тому, что свет Древ навсегда погас в глазах сыновей Феанора, оказался выжжен огнём Лосгара, подёрнулся пеплом пламени, в котором сгорело тело их отца – пока не увидел его снова, тёплый и яркий, во взгляде Кано, удержавшего почти мёртвого в мире живых.

Когда дыхание Анайдо стало ровнее, а Кано замолчал, сияние в его глазах смягчилось и ослабло, и видеть это оказалось неожиданно больно. Это ведь был не просто свет, это была память – о днях процветания, радости и ничем не омрачённой дружбы. Финроду всегда казалось, что потерять эту память – слишком суровое наказание даже для тех, на ком лежало теперь проклятье Мандоса, и даже для тех, чьи жизни принадлежали теперь Клятве. Больше всего на свете он сам боялся лишиться этих воспоминаний – и оттого, наверное, так сильно жалел несчастных, которые не смогли их сохранить.
Но сейчас, много столетий спустя, глядя в глаза Эннорфина, советника Элронда – а до того легендарного Маглора Феанориона, а до того просто Кано, друга и брата – Гилдор Инглорион снова видит в них яркие отблески древнего Света, и странным образом тонкая ниточка былой дружбы крепнет и наливается новой силой.

*

– Эннорфин, – выразительно говорит Гилдор, когда Элронд, посмеиваясь, уходит «морально готовить Эрейниона к тому, что он больше не единственный арфинг в этом доме», и они наконец остаются одни. – Нет, серьёзно?

– Это хорошее имя для такого, как я, – поясняет Кано. К его новому имени придётся привыкать, и Гилдор пока совершенно не готов гарантировать, что у него это получится. – Никаких личных характеристик, никаких ожиданий, которые я в очередной раз не смогу оправдать. Финвэ из Эндорэ, сухая констатация факта. И, к тому же, очень похоже на нашу семейную традицию, папа одобрил бы.

– Неожиданный выбор! Я-то был уверен, что у вас к концу Первой Эпохи сформировалось стойкое неприятие ваших отцовских имен и всего, что могло бы их напомнить.

– Поверь мне, оно сформировалось куда раньше, – Кано демонстративно закатывает глаза. – Имянаречение собственных детей – это одна из тех немногих вещей, в которых наш гениальный папа был отвратительно плох. Но сейчас это странным образом показалось правильным, не как претензия, а как что-то вроде наследия, понимаешь? Груз, от которого я не имею права отказываться.

Вообще-то звучит красиво, – задумчиво говорит Гилдор. – Эннорфин, Энно. Лучше, чем многие из наших квэнийских имен, переложенных на синдарин.

– Молчи, – Кано делает очень страшное лицо. – Спасибо маме, она справилась с нашими именами намного лучше, чем отец. Если бы не она, пришлось бы мне остаться в веках как Гонфин. Довольно жутко звучит, не находишь?

– Нет уж, – Гилдор решительно мотает головой, – у нас уже был один Фингон, и нам его в целом хватало.

– Был, пока не закончился, – вздыхает Кано, – и тогда его резко стало не хватать. Но давай лучше о тебе, – он окидывает Гилдора взглядом с ног до головы и растерянно улыбается. – Я просто не могу поверить своим глазам. Как ты здесь оказался? Неужели тебе удалось спастись тогда, на Тол-ин-Гаурхот?

Неужели ты выжил, повисает в воздухе невысказанная надежда и горечь – неужели ты выжил и не дал о себе знать ни единым словом?

Гилдор энергично мотает головой в ответ.

– Нет, там не было ни единого шанса. Ты же знаешь, несмотря на всю мою тягу к странствиям, умение находить общий язык с дикими животными никогда не было моей сильной стороной.

Тонкая бровь Кано ползёт вверх, ужасно знакомым движением – это выражение лица унаследовали от Феанора все его сыновья, но у каждого оно означало что-то своё. У Кано его обычно следовало читать примерно так: я не ослышался, и ты правда считаешь, что сказать то, что ты сейчас сказал, было хорошей идеей?

– Я не вполне понял, – осторожно говорит он, – это мы сейчас шутим над тем, как ты умер?

– Не мы шутим, – поправляет его Гилдор, – я шучу. Но не буду возражать, если ты ко мне присоединишься. Кано, всё в порядке, правда. Я умер не самой приятной смертью, но я провёл в Чертогах достаточно времени, чтобы мне хватило. Несмотря на наше закономерное недоверие к Намо, Чертоги действительно помогают пережить собственную смерть, осознать её, перестать её бояться и найти в себе силы и желание снова жить и снова что-то делать. Например, исправить старые ошибки. А я много чего хочу исправить.

– Тебе нечего исправлять, – говорит Кано очень твёрдо и так быстро, будто он уже много над этим думал и уже успел прийти к однозначному выводу. – Это не твои ошибки привели Первую Эпоху к такому концу.

В общем и целом, он, наверное, прав. Гилдор Инглорион, он же Финдарато Арафинвион, действительно никогда не был такой уж значимой величиной, чтобы в одиночку повернуть ход событий, и совершённые им ошибки тоже вряд ли могли быть так уж значимы, чтобы стать причиной трагедий Первой Эпохи. В мире есть куда более великие силы, и, к сожалению, им тоже свойственно ошибаться.

Всё это, однако, совершенно не означает, что сам он был во всём прав в своей первой жизни.

– Нет, Кано, – мягко возражает он. – Мне есть что исправлять.

– Финдо, нет. Ты же ничего не сделал.

– Вот именно, – с нажимом отвечает Гилдор. – Я просто ничего не сделал. Ничего не сделал для того, чтобы помочь моему отцу примириться с твоим отцом – хотя я прекрасно знал, как он и Финголфин тосковали по своему старшему брату, которым когда-то был Феанор, и по тем очень далёким временам, когда они могли просто любить его, не задумываясь о том, как это могло быть воспринято при дворе. Мы даже не застали эти годы, но это ведь не значит, что их вовсе не было! И ничего я не сделал, чтобы помочь вам и вашему отцу, когда вам отчаянно нужна была помощь – а ведь я считал себя вашим другом. Весь Аман ничего не сделал, Кано, все просто молча смотрели, как рушится Дом Финвэ, и ты ещё будешь говорить, что во всём, что случилось после, только ваша вина?

Кано ничего не отвечает, но всем своим видом выражает упрямство и несогласие. И лишь на самом дне его взгляда Гилдору чудится толика сомнения.

– Я почти слышу, о чём ты думаешь, – говорит он уже более миролюбиво. У рода Феанора всегда была дурацкая манера слишком много брать на себя, и, честно говоря, она всегда немного раздражала. – Просто не стоит возлагать на свои плечи ответственность за все грехи Арды. Вы, конечно, натворили дел, но в масштабе всего Эа вы не так уж важны, как могло бы показаться.

– Не думаю, что это теперь имеет хоть какое-то значение. Вряд ли у моей не такой уж и важной семьи теперь получится что-то исправить – по крайней мере, до тех пор, пока стоит Арда.

– Кто знает, – туманно отвечает Гилдор, – может, и получится.

– Честно говоря, я не уверен, что готов прямо сейчас рассуждать о судьбах Арды, – признаётся Кано. – Я всё ещё не могу поверить своим глазам и ушам. Чтобы ты, живой и здоровый, по-прежнему такой ослепительный, что в глазах искрит, стоял тут передо мной после всего, что произошло, и…, – он неопределённо машет рукой, видимо, не в состоянии описать степень своей обескураженности. – Этого просто не может быть. Наверное, я упал со стены, ударился головой и брежу, а дальше ко мне придёт Намо и скажет, что я слишком зажился на свете, пора бы и в Пустоту отправиться.

– Давай я тебя обниму, – Гилдор охотно протягивает ему руки. – Сразу сам во всем убедишься. Ты, конечно, головой ударенный, но я правда живой и здоровый, и надеюсь, что ослепительный, и действительно стою перед тобой. А что произошло, то уже закончилось.
Кано улыбается – улыбка у него всё ещё ошеломлённая и не вполне уверенная, но знакомая и родная, даже спустя сотни лет – и радостно стискивает Гилдора в объятиях.

– И всё-таки, – говорит он, отстраняясь. – Как ты здесь оказался? Сюда, конечно, некоторое время назад явился Глорфиндел во всём своём великолепии, так что я перестал считать возвращение принципиально невозможным. Но ты, пожалуй, был одним из тех, кого я ждал меньше всего.

– Стой, он в Линдоне? – Глорфиндела Гилдор застал ещё в Амане, но не успел толком с ним поговорить, хотя поговорить хотелось о многом. Вспомнить былое – лица старых друзей, их голоса, эхо их шагов по знакомым мостовым. Поразмышлять, чего ждать дальше; чего, наоборот, ждать не стоит; и как же теперь быть. Ещё раз удостовериться, что не ему одному стало тесно и неуютно в благословенном сияющем Амане.

– Где же ему ещё быть, – с улыбкой отвечает Кано. – Когда он впервые увидел меня в Форлонде, то побелел от гнева и на время уехал из города – думаю, чтобы не убить ненароком – а по возвращении поймал наедине и вызвал на поединок. Это было очень смешное и невообразимо жалкое зрелище: он-то владел оружием примерно настолько же хорошо, как и в прошлой жизни, а я больше тысячи лет даже не касался меча. Само собой, он уложил меня на лопатки в считанные мгновения, окинул презрительным взглядом и заявил, что самый неопытный из учеников был бы более достойным противником – так что это не считается, и он пошлёт за мной снова, когда я вспомню, как держать меч в руках. В следующий раз он снова победил, и через раз, и потом тоже. Он удовлетворился только тогда, когда я наконец обезоружил его. С тех пор мы время от времени тренируемся вместе. Он терпеть меня не может, но это делает его прекрасным партнёром для того, чтобы освежить старые навыки.

– По-моему, зря ты думаешь, что он тебя так уж сильно терпеть не может, – хмыкает Гилдор. – Если бы это было так, он бы ограничился тем вашим первым поединком и больше не удостоил тебя своим вниманием. Для него бой на мечах – это искусство, он слишком его любит, чтобы делить с кем-то, кто ему настолько неприятен.

– Просто я приемлемая кандидатура для отработки его боевых приёмов. С одной стороны, он знает, что я, скорее всего, поймаю удар, поэтому можно не бояться снести мне голову. С другой стороны, даже если это всё-таки произойдёт, вряд ли он сильно расстроится.

– Хотел бы – уже снёс. Он и раньше-то был довольно прямолинеен, а уж после возвращения из Чертогов стал ещё более откровенен в своих желаниях и симпатиях.

– У него есть причины меня ненавидеть, – тихо говорит Кано. – Эгалмот из Гондолина погиб в Сирионе. Они были друзьями.

Это неожиданное признание лишает Гилдора дара речи. Он не знает, как можно на него ответить – кажется, в прошлой жизни он был более красноречив, более тонок и витиеват в выражениях, умел находить нужные слова, звучать обманчиво безмятежно, призывать к спокойствию и миролюбию… По-другому нельзя было в Первую Эпоху, когда даже отношения между родителями и детьми, родными братьями и сёстрами порой оказывались настолько натянутыми, что и внутри семьи приходилось быть в первую очередь политиком и дипломатом, а потом уже другом и родичем. Удивительным образом одни только Феанорионы даже тогда умудрялись любить друг друга слишком уж горячо и яростно, иногда до злости, порой до помрачения и неизменно до последнего вздоха. То, что они не всегда были друг с другом близки и не всегда друг друга понимали, совершенно не мешало им превыше всего ставить братские узы, и только после этого вспоминать о вещах более сложных и менее важных, вроде формальных клятв верности, старшинства в роду, короны нолдор и прочей ерунды. Странные они были, сыновья Феанора, странные и особенные.

– У многих из нас есть причины ненавидеть других, – наконец говорит Гилдор. Искать обходительные слова и быть осторожным в выражениях ему надоело смертельно, ещё в прошлой жизни, и он категорически не желает снова натягивать на себя прежнюю роль – по крайней мере, с теми, кого он считает близкими, или кто хотя бы когда-то таковыми были. – И тебя тоже, и даже за дело. Но ненависть ещё никому не помогла. Она может только разрушать. Ты знаешь это как никто другой, но Глорфиндел тоже прекрасно это понимает.

Кано отстранённо кивает, но ничего больше не говорит, и Гилдор вспоминает, что так и не ответил на его вопрос – который, кажется, был очень важным. Вне всякого сомнения, был очень важным.

– Что до того, как я оказался здесь, то всё очень просто, – говорит он, ловя себя на мысли, что сейчас он испытывает перед Намо гораздо меньший пиетет, чем когда-то. – У меня есть смутное подозрение, что я очень надоел Владыке Судеб и ещё сильнее надоел его Чертогам. У них есть собственная воля. Думаю, Чертоги сочли меня чересчур жизнелюбивым, чтобы я мог продолжать коротать время в этом тихом месте – слишком тихом, если понимаешь, о чём я.
Кано не отвечает, но его взгляд становится очень, очень тоскливым.

– Там… почти спокойно, – говорит Гилдор, чтобы разбить это молчание, внезапно оказавшееся таким гнетущим. – Нет невыносимой боли, нет страданий. Там учишься слышать и понимать самого себя, просто потому что на протяжении целых столетий тебе больше совершенно нечем заняться, кроме как слушать самого себя. И в какой-то момент это правда помогает отпустить старые обиды – или наоборот, добраться до настоящих причин этих обид и осознать, что же нужно, чтобы от них всё-таки избавиться. Мандос действительно лечит души – не сразу, конечно, и порой очень долго, но там есть всё время мира, чтобы решить, чего ты хочешь. И в последнее время тех, кто решает, что хочет снова увидеть солнце, побродить по родным местам и встретить близких, становится всё больше. Я хорошо помню времена, когда сам и помыслить не мог о том, чтобы вернуться к живым – да о чём говорить, я не мог даже представить себе, что кто-то вообще может захотеть вернуться! Но, как видишь, я здесь – и я начинаю думать, что рок нолдор всё-таки не так непреодолим, как нам когда-то казалось.

Кано глубоко вздыхает, на миг прикрывает глаза, чтобы успокоиться, и Гилдор сочувственно сжимает его плечо. Впрочем, старшие сыновья Феанора всегда отличались завидной стойкостью характера, так что он справляется с собой феноменально быстро для того, кто только пару часов назад встретил двоюродного брата, который уже полторы тысячи лет как погиб; и когда он задаёт следующий вопрос, его голос уже звучит вполне обыденно.

– Вернулся ещё кто-нибудь из наших – Анго, Арно, Арэдель? Им тоже всегда было очень скучно подолгу сидеть на одном месте.

– Арно, даже раньше меня – к большому счастью Анайрэ и большому облегчению моего отца. Он-то и помог мне понять, что вообще происходит вокруг и как теперь живёт Эльдамар. Арно был первым из нас, кто покинул Чертоги, и сейчас, когда я здесь, снова стал пока что единственным; но нам с тобой здесь хватит дел надолго, и мне очень хочется верить, что, когда я снова сойду на берег Амана, меня встретит целая толпа родичей со всех сторон. Мандос – не место для тех, кто снова хочет быть живым, и уж чего-чего, а живости в нашем роду всегда было предостаточно.

– Ты совершенно не изменился, – в голосе Кано прорывается нежность пополам с умилением, и до Гилдора только теперь начинает доходить, насколько же сильно он, оказывается, скучал. – Никогда не мог без приключений, ни в прошлой жизни, ни после смерти, ни теперь. Каким ветром тебя снова сюда занесло? Как тебя Амариэ отпустила?

– А кто сказал, что она меня отпускала, – Гилдор с облегчением подхватывает шутливый тон: несмотря на всю браваду, ему и самому пока ещё не слишком просто говорить о таких серьёзных материях, как собственная смерть, время в Мандосе и решение вернуться; и совсем уж непросто говорить об этом с Кано, братьям и отцу которого не суждено снова ступить под Солнце, пока мир не изменится. – Отпускать меня она наотрез отказалась, мы с ней даже слегка повздорили на этот счёт. Понимаешь ли, она считала, что благоразумнее всего было бы остаться дома, но раз уж мне там так плохо, и я твёрдо вознамерился снова сунуться в самое пекло, то кто-то с головой на плечах должен поехать со мной, чтобы за мной присматривать. Так что сейчас моё благоразумие живёт в Харлонде, на всякий случай сохраняя в тайне своё имя на квэнья, что тоже очень благоразумно.

– Амариэ здесь? – Кано потрясённо округляет глаза. – Чудные дела творятся во Вторую Эпоху Арды. Никогда не думал, что она согласится покинуть Аман.

– Она тоже так не думала, – с усмешкой говорит Гилдор, – и я пытался уговорить её остаться дома, присматривать за семьёй и не рваться навстречу опасности. Но ты же знаешь Амариэ.

– Вряд ли. Я знал её очень давно, ещё до восхода Солнца. Сейчас это уже не та Амариэ, с которой мы когда-то были знакомы.

– Однозначно. Как минимум, она стала ещё упрямее, поэтому я не смог её переубедить, и она тоже здесь. Она бы осталась дома, она ведь очень любила Тирион и побережье, но...

– Но тебя она любит больше, – подсказывает Кано. – И знаешь, я полностью разделяю её точку зрения.

– Хорошо бы она любила меня поменьше, – вздыхает Гилдор. – Мне тогда было бы намного спокойнее. Дома она была бы в безопасности, а здесь... На этом берегу наступают лихие времена, Кано, ты ведь и сам это чувствуешь гораздо лучше меня. Но я просто не мог оставаться в Амане. Там все привыкли ничего не замечать, как будто не было никогда ни Исхода, ни Белерианда, и нет больше смертных земель, и на этих землях нет никого из наших близких. Мысль о том, что здесь осталась моя сестра, остался мой племянник, и зло не побеждено, а только собирает силы для следующего удара – и это будет сокрушительный удар! – вертелась у меня в голове постоянно, пока не начала сжирать меня день за днём. Но все вокруг как будто ни о чем не знают, не догадываются, не хотят об этом думать, понимаешь? Может быть, я совершил ошибку, вернувшись на продолжение незаконченной войны, но я не мог по-другому.

– Наверняка совершил, – серьёзно отвечает Кано, – и я бы предпочёл, чтобы ты всё-таки жил свою заслуженную мирную жизнь. Но пока что, Финдо, я так счастлив тебя видеть, что у меня просто слов не находится, чтобы это выразить.

– Певец, – очень выразительно говорит Гилдор. – Величайший поэт во всей Арде. Позор!

– Понятия не имею, что ты имеешь в виду, – безмятежно отзывается Кано. – Тот, о ком ты говоришь, по слухам, давно сгинул. Ужасная, невосполнимая потеря для мирового искусства.

*

– Ты изменился меньше, чем можно было бы ожидать, – говорит однажды Гилдор, когда вокруг нет лишних ушей.

Стоит погожий день ранней осени. Лучи солнца нежно касаются мраморных перил балкона, увитых тёмно-зелёным плющом, и подсвечивают морскую гладь на горизонте металлическим золотым сиянием. Здесь, в Форлиндоне, осень приходит чуть раньше, чем на южном побережье залива, но море делает её мягкой и ласковой. С берега дует свежий бриз, в кронах деревьев уже начинают мелькать алые и жёлтые всполохи, и мир кажется куда более юным и безмятежным, чем есть на самом деле.

Кано трогает струну, затем другую, прислушивается к звучанию и подкручивает колки. Инструмент в его руках похож на те, что когда-то носили с собой певцы-эдайн, но у тех и грифы были заметно короче, и корпуса чуть другой формы, и даже, кажется, струн у них было меньше. За полторы эпохи, что Гилдор не видел смертные берега, музыкальные инструменты стали выглядеть и звучать иначе. Они переменились так же, как переменились клёны и ясени, отдававшие им свою древесину, руки, что их мастерили, голоса́, песням которых они вторили.

Го́лоса Кано, впрочем, это коснулось в наименьшей степени.

– Ты думал, у меня вырастут клыки и когти, и матери в рыбацких деревушках людей станут пугать мной своих детей, чтобы они не бегали туда, куда им ходить запрещают? – Кано грозно хмурится и начинает наигрывать что-то устрашающее. – Или что я стану развоплощённым духом – такой, знаешь, вечно в дурном настроении, вечно голодный и в самые тёмные безлунные ночи сбивающий путников с дороги. Или стой, придумал! Я превратился в краба с единственной клешнёй и вынужден буду убегать от голодных чаек до тех пор, пока мир не переменится. Идея интересная, но для этого моя одиночная прогулка, пожалуй, должна была продлиться чуть дольше. Жалкой тысячи лет не хватит для такого радикального перевоплощения.

– Да нет, зачем тебе клыки и когти, – беспечно отзывается Гилдор. – Тобой и так можно было пугать детей, возникни у тебя такое желание. А вот версия про краба оригинальная, мне такая в голову не приходила.

Кано загадочно усмехается, и мелодия становится ещё более зловещей.

Он правда изменился меньше, чем можно было бы ожидать после всего, что выпало на его долю. Разве что похудел до болезненной хрупкости, и его глаза – если присмотреться, вроде как всё ещё серые – кажутся теперь то почти бирюзовыми, то цвета синей стали, то совсем светлыми, то очень тёмными; изменчивыми, как будто морские волны однажды нашли в них своё отражение, и это отражение навеки в них запуталось. Но у него всё та же идеально прямая спина, всё та же вызывающе простая причёска и, несмотря на появившиеся в нём незнакомые нотки, всё тот же завораживающий переливчатый голос, который всё так же невозможно описать словами. Даже его лицо осталось почти таким же, каким его запомнил Финрод Фелагунд в последние годы Долгого Мира. Типичные нолдорские черты, ошеломительно броские в его отце, преломились в нём как-то по-особому изящно и тонко, а Белерианд огранил его по-своему, сделал заметнее и ярче, как становится ярче на фоне зелёной листвы сорока или чернокрылая иволга, прежде почти не различимая в слишком пёстром саду. Его прежняя лёгкость ушла в прошлое, уступила место строгой красоте обречённости, которая в музыкальных кругах Барад Эйтель и Тол Сирион почему-то считалась признаком особого поэтического вдохновения. Сам Финрод авторитетно считал, что это полнейшая чушь. Так говорили те, кто никогда не знал Кано и никогда не слышал его заразительный мелодичный смех. Финрод знал и слышал – и его, и громкий заливистый хохот Маэдроса, и азартный охотничий оскал Келегорма. Знал и безмерно тосковал по тем Феанорионам, которые умели так смеяться.

Кано больше не смеётся. Даже улыбка у него стала другая – сдержанная, всегда чуть печальная, всегда немного неловкая, как будто он каждый раз извиняется за то, что ещё жив и ещё может улыбаться. В прошлой жизни Финрод сказал бы, что такой Кано ему категорически не нравится, но те времена давно прошли, и сейчас даже такой Кано – это намного больше, чем могли быть самые смелые надежды. По крайней мере, он жив, а смеяться по-старому, может быть, они все ещё научатся заново.

– Ты тоже изменился меньше, чем я мог бы ожидать, – говорит Кано после долгого молчания, склонив голову набок и окинув Гилдора придирчивым изучающим взглядом. – Всё такая же ослепительная звезда. Имя специально такое выбрал, Гилдор Инглорион?

– Мне оно подходит, – хмыкает Гилдор. – Я очарователен и совершенно неотразим, и только попробуй со мной не согласиться.

– Очарователен, неотразим и всё так же предельно скромен, – в тон ему заканчивает Кано. – Но чего скрывать, не признать твой талант очаровывать всех, с кем ты говоришь дольше одной минуты, мне совесть не позволит. Хотя кому я вру, какая минута! Два слова и одна улыбка.

– Старею, – вздыхает Гилдор, – сейчас мне нужно прилагать вдвое больше усилий. Две улыбки и целых четыре слова. Иногда даже пять.

Кано недоверчиво качает головой и снова трогает струны. Мелодия, льющаяся из-под его пальцев, быстрая и текучая, похожая на шорох мелких камешков в горном ручье и искры света в его брызгах, вплетается в ветер и уносится к морю, и прохожие на улицах, должно быть, начинают улыбаться, услышав её; но фраза обрывается на высоком ярком аккорде, и Кано, недовольно поморщившись, пару раз сжимает-разжимает правую руку.

– Тебе больно? – спрашивает Гилдор, ощутив мгновенный острый укол сочувствия. Потеря голоса или мастерства рук для любого певца стала бы тяжёлым испытанием, но для Маглора лишиться собственной музыки было всё равно что лишиться возможности дышать.

– Вовсе нет. Было время, я думал, что они не заживут никогда и останутся со мной до конца моих дней, в назидание за все мои грехи. Но оказалось, что всё намного проще, и всего-то и нужно, что лечить ожоги, а не болтаться в морской воде каждый день. Элронд лучший целитель в Средиземье, так что на память мне остались только шрамы, и уж они-то со мной навсегда. Но я могу держать меч и перо, работать с лошадьми и играть, – Кано ласково проводит ладонью вдоль грифа и гладит блестящий узорчатый корпус, – без боли. Просто мне не хватает беглости. Знаешь, как это бывает – когда ты помнишь, что раньше мог лучше, но уже не можешь вспомнить, как же у тебя это получалось.

Гилдор немного медлит, а потом наконец задаёт вопрос, который хотел, но не решался задать с их самой первой встречи.

– Как ты вообще здесь оказался? Вернее, даже не так: как Элронд смог уговорить тебя остаться? Из всего, что я знал о тебе раньше…

– Я бы не смог жить здесь, в мире и спокойствии, после всего, что совершил за свою жизнь, – заканчивает Кано. – Ты хорошо меня знаешь. Я и не смог – тот я, которым стал после Войны Гнева. Если бы Элронд нашёл меня ещё тогда, я бы не остался с ним. Я бы его даже не узнал. Я не мог узнать даже себя, не мог поднять взгляд на луну и звёзды, моим глазам было больно от света солнца. Только море казалось мне спасением, только на него я мог смотреть без ужаса. Не знаю, как долго я был не в себе. Иногда я пытаюсь вспомнить, но не могу. Мне кажется, десятилетие шло за десятилетием, а я всё так же сидел на берегу и смотрел на волны. Я пел ему, а оно пело мне, и его пение заглушало злую разноголосицу в моей голове. Море пугало меня на протяжении всех лет Белерианда, но теперь я снова люблю его. Оно может быть диким и безжалостным, но оно милосердно, милосерднее всего остального, что существует под небом. Оно может смыть даже кровь и безумие, просто ему нужно время, а мы так спешим, Финдо. Мы всегда так спешим.

Он замолкает и, сощурившись от яркого света, смотрит вдаль, туда, где вызолоченная солнечными лучами морская гладь рассыпается на тысячи сияющих осколков.

– Элронд много раз пытался отыскать меня. Не сразу, конечно. Может, поначалу он думал, что меня не стало, как все тогда думали. Я не знаю, что заставило его снова поверить в обратное – должно быть, до него дошли слухи про шатающегося у моря сумасшедшего с тоскливыми песнями, – он иронически улыбается, словно пытается этой улыбкой защититься от собственного страха и одиночества. – Может быть, надежда найти меня придавала ему сил после кончины его брата – он ведь жизни не мыслил без Элроса, делил с ним половину себя. А может быть, просто по доброте и благородству считал это правильным.

– А может, просто любил тебя, – негромко говорит Гилдор. Кровавая трагедия, связавшая сыновей Эарендила с сыновьями Феанора, могла привести только к ненависти и очередному кровопролитию, но каким-то невероятным чудом обернулась новой надеждой. Это совершенно невозможно, и так не бывает, но за свою жизнь он столько раз видел, как невозможное становится реальностью, что уже ничему не удивляется. В конце концов, Руссо и Кано очень легко было любить, а Маэдросом и Маглором очень тяжело было не восхищаться. Должно быть, даже после Дориата и Сириона в них ещё были живы осколки их-прежних, какими они были когда-то. Должно быть, им тоже очень нужно было о ком-то заботиться.

– Он нашёл меня, – продолжает Кано, оставив слова Гилдора без ответа. – Я думал, что никого не смогу видеть до конца своей жизни, но, наверное, какая-то часть меня очень хотела, чтобы он меня нашёл. Я мог бы снова скрыться – бросить устье маленькой речки, где я тогда обретался, уйти на юг, перебраться через Барандуин, Митейтель и Изен, дойти до устья Андуина и исчезнуть за Харненом, куда за мной бы уже никто никогда не пришёл – но у меня не хватило смелости. Это было малодушие, и это была трусость, но я не мог найти в себе силы снова оставить единственную родную душу – и точно так же я не мог найти в себе смелость остаться рядом. Элронд много раз предлагал мне поселиться с ним в Линдоне, просил, убеждал, уговаривал. Я не мог. Мне казалось, как только я войду в Форлонд, мостовая под моими шагами окрасится кровью, а стены покроются гарью и копотью. Морской песок оставался чистым у меня под ногами, только потому что волны смывали с него мою скверну. Как я мог принести её в светлые, солнечные гавани Линдона?

– Но ты здесь, – осторожно говорит Гилдор. – И город любит тебя. Ветер говорит с тобой шумом моря и запахами волн.

– Море милосердно, – повторяет Кано. – Оно сжалилось надо мной, когда то, что от меня оставалось, мной уже почти не было. Но даже когда волны унесли моё безумие, Элронду не удавалось до меня достучаться. Меня бы здесь не было, если бы не Эрейнион.

Гилдор удивлённо поднимает брови: Эрейнион казался ему одним из наименее вероятных союзников во всем Средиземье в вопросах возвращения домой блудных феанорингов. Разве что Галадриэль и Келеборн в этой роли могли бы удивить его сильнее.

– Он приехал всего однажды, – говорит Кано. – После того, как я в очередной раз ответил Элронду отказом. Мы не ссорились, но он уезжал таким подавленным – я даже думал, что он, наверное, больше не появится. И действительно, его долго не было. Но однажды я услышал фырканье коня, а потом чьи-то шаги, и это оказался Эрейнион. Из-за тебя и твоего брата Элронд потерял дом, родителей и всех своих близких, сказал он, а потом сгинули и вы двое, кого он любил вопреки всему и принимал такими, какими вы были, хоть вы того и не заслуживали. Ты хочешь, чтобы ему пришлось пройти через это в третий раз, или всё-таки перестанешь упиваться собственным ничтожеством и ненавистью к себе и сделаешь что-то важное ради того, кто любит тебя, как родного отца?

– Интересно, в кого Эрейнион уродился такой доходчивый, – усмехается Гилдор. – Насмотрелся в юности на Ангрода и Аэгнора?

– В Фингона, – Кано слегка улыбается. – Он ужасно похож на Финно. Если бы я не знал нашего отважного брата так хорошо, как я его когда-то знал, то решил бы, что Эрейнион его сын. Он жизнелюбивый, прямолинейный, честный и умеет видеть главное. Это благодаря ему до меня дошло, что я слишком много думаю о себе, и пора бы ради разнообразия подумать о ком-то ещё. Не скажу, что это было просто. Честно говоря, это было одно из самых сложных осознаний в моей жизни.

– И одно из самых смелых, – медленно и задумчиво говорит Гилдор, тоже глядя вдаль, на солнечную дорожку. – Извини, я знаю, что тебя никогда нельзя было упрекнуть в недостатке храбрости. Но ненависть к себе – это не то, от чего легко избавиться, и я с трудом могу себе представить, какого труда тебе стоило убедить себя, что ты можешь пойти с ними. Что кто-то всё ещё может тебя любить.

– Я не убедил, – отвечает Кано, и его улыбка становится совсем уж обезоруживающей, – и всё ещё считаю, что, если бы я утонул в каком-нибудь из сотен штормов, которые мне почему-то удалось пережить, это было бы для меня более чем заслуженным концом. Но Элронд – самое дорогое, что у меня осталось, и я уже причинил ему слишком много боли. Я просто не могу бросить его ещё раз, Финдо. Я не стою его любви, но это его любовь, и он волен распоряжаться ей так, как считает нужным.

– Может, и стоишь, – пожимает плечами Гилдор. Тот Маглор, которого он знал когда-то – прятавший собственную тоску и отчаяние за ободряющими словами, говорливый, радостный, как начало долгожданной весны, смеявшийся за себя и за тех, кто больше не мог заставить себя смеяться – однозначно стоил; но он почему-то абсолютно уверен, что и этот новый Маглор, молчаливый и сдержанный, со своим старым ожогом на правой ладони и удивительными бирюзовыми глазами, тоже стоит гораздо большего, чем ему самому кажется.

– И всё-таки, как у вас получился Эннорфин? Конечно, не мне удивляться, сам живу под чужим именем, но мне ужасно интересно.

– А, это была блестяще продуманная операция по внедрению, – ухмыляется Кано, – основанная на том, что после Войны Гнева всё так перепуталось, что никто в Линдоне особо не удивлялся новым пришельцам. Особенно в Форлонде, здесь сейчас много нолдор, оторванных от своих домов и родов – почему бы в таком случае некому безвестному Эннорфину не прибиться ко двору Верховного Короля? Я сначала довольно долго жил рядом с городом, на побережье – там много маленьких уединённых прибежищ, охотничьи домики, рыбацкие приюты – просто чтобы привыкнуть к нормальному повседневному быту, потому что за тысячу лет я полностью одичал. Потом стал бывать в городе вместе с Элрондом – поначалу меня приходилось чуть ли не водить за руку, настолько страшно мне было снова оказаться среди живых и их голосов, слышать разговоры, смех, песни, видеть заходящие в гавань корабли. Но это город моря, и народ, который сейчас живёт здесь, стал народом моря. Море всё лечит. Я привык и перестал бояться, а потом мы придумали мне личину – так появился Эннорфин, – и со временем я, можно сказать, обжился здесь. Я часто ухожу на побережье, чтобы побыть одному, но всё-таки в основном теперь живу в Форлонде. У Эрейниона даже больше не дёргается глаз, когда он меня видит – хотя, я думаю, он просто решительно принял желаемое за действительное, и в его картине мира Маглор утопился и больше никого не побеспокоит.

Гилдор смотрит на Кано озадаченно и даже скептически – тот вопросительно склоняет голову набок и, кажется, чувствует себя под этим взглядом слегка неловко.

– Ты зовешь его Эрейнионом, – очень выразительно говорит Гилдор. – Нет, спорить не буду, очень красивое имя, благозвучнее всех остальных его имён, вместе взятых. Но вообще-то он далеко не каждому позволяет себя так называть, как ты, наверное, имел шанс заметить.

– Это не я, это Эннорфин его так зовёт, – весело отвечает Кано. – После того как они с Элрондом полтора часа ругались из-за распределения поставок зерна и системы водоотводных каналов, потом Эрейнион позвал Родвен, а Элронд позвал меня, и мы ругались ещё два часа уже вчетвером. Потом Родвен сходила за настойкой по нуменорскому рецепту, и что было после третьей бутылки, я уже не так хорошо помню, но утром оказалось, что речевые дистанции между Эннорфином и нашим Величеством слегка подвинулись. Эрейнион почти обиделся, когда я по старой памяти обратился к нему по эпессе.

– Это потому что ты ему нравишься, – со знанием дела поясняет Гилдор, – просто он не хочет в этом признаваться. Он ведь не только доходчивый, но и жутко упрямый, это у него с детства.

– Он просто привык, что я постоянно обретаюсь где-то неподалёку, а привычка – великое дело. Но если говорить серьёзно, то это полностью заслуга Элронда. Думаю, он провёл виртуозную работу, чтобы убедить Эрейниона в том, что иметь при дворе феаноринга – это хорошая идея, а не изощрённый способ самоубийства.

В своё время у Гилдора при дворе обитали целых трое феанорингов, и благодаря им он до сих пор считает, что хорошая идея и изощрённый способ самоубийства – понятия вовсе не взаимоисключающие, а иногда вполне себе плавно перетекающие из одного в другое.

– Это хорошая идея, – примирительно говорит он и чуть медлит перед тем, как задать ещё один вопрос, который тоже волнует его с той минуты, когда он понял, кого видит перед собой.

– Она всё ещё мучает тебя? Клятва?

В конце концов, это именно Клятва в своё время превратила феанорингов при его дворе из хорошей идеи в изощрённое самоубийство.

– Нет, – не очень уверенно отвечает Кано. – Если ставить вопрос таким образом, то нет, не мучает. Я её чувствую – и, думаю, я буду её чувствовать до конца мира или до конца моих дней, смотря что настанет раньше. Но сейчас она не имеет надо мной власти. Это как старая рана, которую невозможно полностью излечить: она может ныть от сырости или внезапных морозов, но не мешает жить и сражаться. Камни отца больше недосягаемы ни для кого в этом мире, и я надеюсь, – по его плечам пробегает мимолётная дрожь, как от внезапного порыва холодного ветра или от внезапного приступа ужаса, – что никакая сила больше не сможет заставить меня проливать чужую кровь ради них. Иногда я думаю, что Маглор всё-таки умер, и его Клятва умерла вместе с ним, а Эннорфину дан шанс жить, чтобы он мог сделать что-то хорошее во искупление хотя бы части того зла, что совершил Маглор. Как думаешь, Финдо?

Клонящееся к закату солнце окрашивает лёгкие перистые облака в нежный золотисто-розовый цвет, но Гилдор смотрит на всю эту красоту невидящими глазами, не замечая её. Слова Кано бередят в нём собственные старые раны, которые он по-прежнему носит в себе, несмотря на столетия, проведённые в Чертогах. Такие есть у каждого из них, отверженных изгнанников – застарелые, кое-как зажившие шрамы на душе, которые останутся до тех пор, пока мир не изменится, и ни зелья целителей, ни Лориэн, ни Мандос не смогут от них избавить. Он вспоминает Келегорма и Куруфина в Нарготронде – прямота на грани грубости, неприкрытый цинизм, бесцеремонность и полнейшее презрение к тому, как привык жить тайный город, уже тогда начавший терять бдительность; но вместе с тем – бесстрашие и лихая боевая доблесть, блестящий ум и неутомимый талант. Они были резкими, жёсткими и несговорчивыми, но они не были врагами – и Гилдор точно знает сейчас и точно знал эпоху назад, что в час, когда их покрытые кровавой пеной кони влетели в город после отступления с Тол Сирион, в их сердцах не было ни лжи, ни злобы.

Он вспоминает слова Келегорма накануне того рокового дня. Это самоубийство, говорил Келегорм, Финдо, послушай себя, неужели ты не понимаешь, что это конец, это превратит твой город в огонь и руины, это убьет тебя. И я не помогу тебе, если ты встанешь у меня на пути, я повернусь к тебе спиной, потому что есть вещи, которые намного могущественнее меня, и я не в силах им сопротивляться. Келегорм много и горько говорил в тот вечер, меряя комнату стремительными шагами из угла в угол – а потом вдруг подошел к нему, взял за плечи, и Гилдор до сих пор помнит отчаяние и обречённую решимость в его глазах – совсем светлых, будто обледеневших изнутри. Я не вспомню, что ты был моим братом, сказал Келегорм. Я не смогу вспомнить. Я стану чудовищем, забуду всё, что нас связывало, и не останется ничего, что могло бы спасти тебя от меня и спасти меня от самого себя, ты возненавидишь меня до конца мира, и даже это меня не остановит.

И почему-то сейчас, многие сотни лет спустя, Гилдор не может его ненавидеть.

– Я думаю, – говорит он наконец, по-прежнему глядя на то, как золотится на горизонте водная гладь. – Я думаю, Маглор Эннорфин, что, какое бы имя ты ни носил, в тебе нет зла.

*

Разумеется, после этого разговора Гилдор не может устоять против того, чтобы пойти забрасывать вопросами теперь уже Элронда. В юности он был любопытен, как сорока, и желание знать всё и желательно обо всех (и желательно сразу) никуда не делось и пару эпох спустя. Поэтому одним более-менее спокойным вечером он отправляется на поиски Элронда – удовлетворить свой исследовательский интерес и немного больше узнать о родных. Может, он и не видел племянника и двоюродного брата больше полутора тысячелетий, а Элронда (степень родства с ним Гилдор до сих пор определяет с трудом) до первой встречи не видел вообще никогда, но от этого они не перестают быть семьёй.

Элронд отыскивается в библиотеке: это довольно предсказуемо, своё свободное время (которого, впрочем, не очень много) он предпочитает проводить либо в саду, либо за книгами, либо в саду за книгами. Правда, есть вероятность, что дело не только (или, может быть, даже не столько) в любви к книгам, а ещё и в том, что это те исчезающе редкие часы, когда он может побыть в тишине и никуда не спешить. Для королевского герольда у него какое-то дикое количество дел, Гилдор не уверен, что это должно работать именно так, но Элронду виднее.

– Гилдор! – приветливо восклицает Элронд и захлопывает лежащий перед ним толстенный фолиант. – Ты пришел спасти меня от этого чтива?

– Я знаю, как ты можешь спастись, – Гилдор садится за стол напротив и заговорщицки подмигивает. – Предложи Эрейниону съездить в Лоринанд вместе с ним, а лучше – вместо него. Он будет счастлив, а для того, чтобы тебе не было слишком скучно, немедленно снабдит тебя списком того, что тебе в Лоринанде нужно будет сделать. Тебе очень быстро станет не до чтения.

– Спасибо, воздержусь, – вежливо отказывается Элронд. – Я лучше почитаю, хотя вот это, – он выразительно похлопывает фолиант по обложке, – просто смерти подобно. Я бы давно вернул его на полку и забыл, как страшный морок, но, к сожалению, я обещал Кирдану его перевести и снять несколько копий. Полезная вещь.

– Что это за книга? – Гилдор с интересом скашивает глаза на обложку, но она выглядит настолько неприметной, насколько это вообще возможно – добротная тиснёная кожа, потемневшая от времени, без каких-либо опознавательных знаков.

– Ты не поверишь, – Элронд сдавленно фыркает, – но это налоговый кодекс Таргелиона двести восемьдесят девятого года Солнца Первой Эпохи, самый полный из дошедших до наших дней – по крайней мере, из тех, что я видел. Его составлял лично Карантир, поэтому он написан на очень хорошем, очень богатом и очень грамотном квэнья, настолько зубодробительном, что моя способность воспринимать текст отключается после третьей страницы.

– Налоговый кодекс Карантира, – медленно повторяет Финрод. – Ты знашь, я бы тоже не рискнул утверждать, что я в состоянии прочитать эту глыбу и полностью понять, о чём в ней говорится. Хотя Намо мне свидетель, у меня очень хороший родной валинорский квэнья.

– На самом деле, у Карантира был прекрасный стиль, – говорит Элронд. – Я читал другие его тексты – он ведь очень многое записывал, у него были и дорожные дневники, и наблюдения о гномах и халадин, и довольно обширная переписка. Не знаю, откуда пошла эта странная манера считать, что он безвылазно сидел в Ост-Хелеворн и не общался ни с кем, кроме своего казначея. Удивительно, но многие из его работ сохранились, и мне, к счастью, удалось их отыскать. Так вот, это прекрасно структурированные тексты, содержательные, живые, образные, и при этом не слишком тяжеловесные. Стилистика немного устарела, конечно, но раз уж квэнья давно вышел из повседневного общения и сохранился только в письменной речи, то на нём даже записка по хозяйству будет казаться старомодной. Но это… – он мученически вздыхает. – Да ты сам взгляни. Думаю, тебе будет интересно.

– Ну-ка, – Гилдор подтягивает к себе книгу и наугад раскрывает на случайной странице. Нескольких абзацев ему хватает, чтобы убедиться в том, что назвать этот текст зубодробительным – это, пожалуй, очень сильно его недооценить.

– Я сдаюсь, – говорит он и демонстративно захлопывает фолиант. – Это невозможно читать. У Карантира был непревзойденный талант буквально несколькими словами почти любого заставить почувствовать себя последним дураком, и эта книга тому доказательство. Это не действовало только на его отца и братьев. И ещё на Келебрина, его Карантир обожал с той же страстью, с какой не выносил всех остальных.

– Заметно по этому шедевру налогового регулирования, – Элронд страдальчески хмурится, давя усмешку. – У него ещё и понятийный аппарат своеобразный для своего времени, я вообще не думал, что в Первую Эпоху уже оперировали такими терминами.

Гилдора с головой накрывает волной воспоминаний. Не то чтобы он так уж хорошо знал Карантира, но в своё время Ангрод и Аэгнор числились его лучшими (и, возможно, единственными) друзьями, так что они были знакомы достаточно тесно для того, чтобы иногда ввязываться в околонаучные споры. У Карантира было поразительное умение видеть закономерности, подмечать особенности и давать названия тому, что ещё не было названо.

– Это не в Первую Эпоху оперировали, – говорит он, – это Карантир оперировал. Он сформировал половину торговой системы Белерианда, с ним даже Финголфин советовался, хотя об этом мало кто знал. А второй половине пришлось подстраиваться под первую, поэтому можно сказать, что Карантир сформировал её всю. Наверняка три четверти специальной терминологии этого кодекса он сам и придумал.

Элронд со знанием дела кивает.

– Когда я совсем перестаю понимать, что он имел в виду, или не могу понять значение какого-то слова – а здесь прилично слов, значение которых я не могу понять даже по контексту – я зову Маглора. Он сначала пытался сопротивляться, но он лучший переводчик с карантирского во всем Линдоне. Пришлось ему смириться.

– Бедный мой Кано! Жизнь совершенно не готовила его к тому, чтобы переводить налоговые правила Таргелиона с карантирского.

– Ну, он может переводить сначала с карантирского квэнья на нормальный, – пожимает плечами Элронд, – с него на синдарин, так и быть, я потом сам переведу. Конечно, какие-то выражения на нормальный квэнья непереводимы, приходится изощряться, но он у нас мастер слова или кто?

Гилдор не может удержаться от смешка, представив себе скорбное лицо Маглора – прекрасно владея всеми тонкостями формального стиля, он, тем не менее, ненавидел с ним работать.

– Возможно, это не совсем те слова, в которых его мастерство достигло апогея. Хотя я не сомневаюсь, что он мог бы переложить весь этот трактат в стихотворную форму.

– …и тогда из одного тома получилось бы минимум пять, и это были бы хорошие стихи, но совершенно не факт, что они стали бы понятнее, чем оригинал.

– Это были бы очень хорошие стихи, – соглашается Гилдор, – Кано не просто так считался одним из лучших поэтов во всём Валиноре. И что, неужто Эрейнион терпит его присутствие в Форлонде исключительно ради его уникальных навыков перевода?

– О, а мы с папой поспорили, когда ты спросишь, – весело говорит Элронд. – Я думал, что не раньше, чем через пару десятков лет, но он сказал, что мне надо быть готовым самое большее ко дню перелома года.

– Он меня слишком хорошо знает, – Гилдор виновато разводит руками. – Но я правда сгораю от любопытства. Это же Эрейнион, у него есть свои причины на некоторые предубеждения.

– Более чем обоснованные. Но, кажется, мой горестный вид наводил на него такое уныние, что он счёл возможным переступить через все свои предубеждения, лишь бы не видеть больше мою унылую физиономию. Я знаю, что он бы не сделал этого, если бы считал Маглора по-настоящему нежелательным – к тому же, Сильмарилы сейчас недосягаемы, и вряд ли Клятва может кому-то навредить – но всё-таки я очень благодарен ему. Не уверен, где бы мы все сейчас были, если бы не он.

– Ты, вероятно, по-прежнему был бы в Форлонде, а вот насчет Кано я не уверен. Боюсь, что его могло бы уже и не быть.
Элронд пару раз постукивает по столу и сцепляет пальцы в замок коротким нервным движением. Лицо у него сосредоточенное и почти спокойное, но Гилдор когда-то дружил с Тургоном, и теперь для того, чтобы его обмануть, нужно что-то посерьёзнее подобной хладнокровной маски.

– Я не знаю, – негромко говорит Элронд. – Не хочу об этом думать сейчас, когда он рядом, и у него всё настолько хорошо, насколько это возможно. Это раньше мне казалось, что я готов к тому, что он снова уйдёт, и я больше никогда его не увижу, но теперь я думаю, что порядком переоценил свою стойкость.

– Готов к тому, чтобы никогда больше не увидеть отца? – Гилдор качает головой. – Не уверен, что к такому можно быть готовым.

– Это ведь была бы уже далеко не первая моя потеря, – Элронд пожимает плечами, но голос его звучит не слишком уверенно, – и сам я был уже далеко не тот ребенок, который прятался в подвале крепости на Амон Эреб и плакал, потому что хотел к маме. Так что я правда думал, что смогу это пережить, – он замолкает и тяжело вздыхает, и Финрод терпеливо ждет, пока он соберется с мыслями.

– Сначала мы с Элросом ждали, когда же родители – наши настоящие родители – вернутся и заберут нас, – продолжает Элронд, взяв себя в руки. – Но день шёл за днём, неделя за неделей, месяц за месяцем, а они не возвращались. Однажды мы подслушали, как Маэдрос и Маглор спорили о том, что же дальше делать с нами, и Маэдрос сказал, что Эарендил и Эльвинг погибли. Мы в это сначала не поверили, но я никак не мог понять, чего же в нас недоставало, чем таким мы были недостаточно хороши, что родители решили нас оставить, и почему мы не стоили того, чтобы за нами вернуться. Элрос ужасно злился, но я знаю, что он думал о том же.

– Это самая большая беда всей нашей большой семьи, – тихо говорит Гилдор. – В ней дети слишком часто думают, что они недостаточно хороши для своих родителей. Если бы не это, может быть, сейчас всё было бы совсем иначе.

– Может быть, – грустно соглашается Элронд. – Это сейчас я понимаю, как я был неправ. С годами пришло осознание, и я больше не держу обиды на Эльвинг и Эарендила, хотя были времена, когда я их ненавидел. Очень хотел бы когда-нибудь снова их увидеть, сказать всё, что я не успел им сказать, услышать то, что мне так хотелось услышать, и со спокойной душой жить дальше. Но тогда мы были слишком малы. Понимаешь, мы ведь ждали их очень долго, но со временем это ожидание притупилось, превратилось из острой тоски в привычную постоянную досаду, а потом даже она постепенно потухла. Это сейчас прозвучит странно, и в это трудно поверить, но у нас была в целом счастливая юность. В нас вложили целый океан терпения, нежности, знаний и умений, отдавали нам всё лучшее, что у них было – не только Маэдрос и Маглор, но и все их бойцы, кто тогда ещё оставался с ними. Мы привыкли к ним, привыкли к нашему лагерю, привыкли жить в постоянной опасности. И мы свыклись с мыслью, что наши родители пропали, может быть, даже действительно погибли. А потом взошла звезда Эарендила.

Гилдор сочувственно сжимает руку Элронда в своей. В этой истории ему настолько жаль буквально всех, что словами не выразить. Он привык считать себя достаточно проницательным и понимающим, чтобы уметь легко примерить на себя чужую боль и чужую радость, но даже ему по-прежнему сложно поставить себя на место Элронда и Элроса. Дети, чья мать бросилась в море вместе с проклятой драгоценностью, пока отец бороздил волны заокраинных морей – что они должны быть почувствовать, когда эта проклятая драгоценность засияла у них над головами, и они поняли, что их родители все эти годы были живы, просто не вернулись за ними? Бедные Эарендил и Эльвинг, какую страшную ошибку им пришлось совершить – думая о целом Белерианде, лишиться возможности подумать о собственных сыновьях.

Элронд отвечает благодарным ответным рукопожатием и продолжает:

– В ту ночь я промочил Маглора слезами целиком, с ног до головы. Элрос, конечно, делал вид, что он уже слишком взрослый, чтобы плакать, но не слишком успешно. Кажется, это он спросил, что же с нами не так? Но Маэдрос сказал, что в нас нет ничего неправильного, и настанут времена, когда у нас всё будет хорошо, а ещё – что он гордится нами. Он, кажется, даже не сердился, просто выглядел… печальным. Он всегда понимал больше, чем говорил вслух.

– Узнаю Руссо, – говорит Гилдор, скорее самому себе, чем Элронду. – Когда-то он был самым лучшим старшим братом.

– Маглор тоже так говорил. И он правда был хорошим отцом, просто очень сдержанным. От него нечасто можно было услышать что-то подобное, и это было настолько ценно, что, хоть нам и было тогда всего-то лет десять, мы с тех самых пор старались жить так, чтобы он мог продолжать нами гордиться. У Элроса точно получилось, а мне, пожалуй, ещё есть к чему стремиться.

– У тебя тоже получилось, – негромко, но твёрдо отвечает Гилдор. – Он был бы счастлив, если бы мог видеть, каким ты стал.

Элронд чуть застенчиво улыбается, но его улыбка быстро гаснет, стоит ему продолжить. Гилдору прекрасно известна эта история, он многократно читал её в разных изложениях и слышал от разных рассказчиков, и должен бы уже к ней привыкнуть; но почему-то ноющая тоска и стойкое ощущение несправедливости всего случившегося никак не желают притупляться.

– Ночь, когда они пришли за Сильмарилами, стала ночью, когда мы лишились родителей во второй раз. Мы тогда уже хорошо осознавали, что такое Клятва и как она калечила их, как заставляла ломать себя и делать то, что повергало их самих в ужас и отчаяние. И мы понимали, что не в наших силах им помочь, и даже думали, что мы к этому готовы, но всё равно оказалось, что к этому нельзя быть готовым. Кажется, я слишком часто думаю, что я к чему-то готов, а потом жизнь меня в этом деятельно разубеждает.

– Несчастные, – тихо говорит Гилдор. – За свою жизнь они сделали больше неправильных выборов, чем любой другой, но я до сих пор не знаю, могли ли они иначе. Когда-то был абсолютно уверен, что да, но чем дальше, тем больше я в этом сомневаюсь.

– Я их ни в чем не виню, – Элронд снова грустно улыбается. – Давно прошли времена, когда я мог их в чём-то обвинять. И всё-таки, когда я потерял родителей в первый раз, я потерял часть себя – но мне тогда было шесть, я был совсем маленьким, поэтому и часть была маленькая. Когда это случилось во второй раз, я снова потерял часть себя – только вот эта часть оказалась уже побольше, потому что и сам я был больше. И когда я увидел Маглора снова, я понял, что если опять потеряю его, то часть меня, которая потеряется вместе с ним, будет уже слишком большой, чтобы я мог продолжать делать вид, что я целый. Он отдал нам всю радость, что в нём оставалась, всю надежду, всю свою неизмеримо огромную любовь, кроме тех крупиц, что он хранил только для Маэдроса. И это очень много, куда больше, чем можно потерять и спокойно жить дальше.

– Кажется, я понимаю, почему Эрейнион пошёл на это, – говорит Гилдор после паузы. – Ты говоришь о них так, что их становится очень сложно ненавидеть. Хотя, кажется, Ородрет не желал иметь ничего общего ни с кем из сыновей Феанора, и я был уверен, что Эрейнион полностью с ним солидарен.

– У него есть вопросы, – тон Элронда неуловимо меняется, и в нём снова начинает сквозить опасный оттенок, не обещающий ничего хорошего любому, кто посмеет сказать про его близких что-то не то, – на которые невозможно найти ответы, если придерживаться общепринятой точки зрения, а Эрейнион очень не любит, когда его вопросы остаются без ответов. В частности, в эту точку зрения совершенно не вписывались мы с братом. Однажды Элрос прямо у него на глазах сломал нос одному синда, который сказал, что Маэдроса стоило оставить в Ангбанде.

Гилдора от этой бессмысленной жестокости передёргивает с ног до головы. Он слишком хорошо помнит рабов, сбежавших из подземелий Ангбанда, и слишком хорошо помнит изломанное тело Руссо, грубо зажившие уродливые шрамы и углы неправильно сросшихся переломов – и звериный ужас в его глазах в те дни, когда он не узнавал никого вокруг и из последних сил отбивался от рук Фингона и Маглора. Чтобы желать подобного живому существу, нужно быть либо живодёром, либо бессердечным глупцом.

– Какая мерзость, – говорит он. – Кажется, нельзя так говорить, но я сейчас искренне понадеялся, что ты тоже что-нибудь ему сломал.

– Нет, – улыбка Элронда становится недоброй, – у меня тогда были другие способы убеждения. Справедливости ради, мы никогда не начинали эти разговоры и никогда не лезли в драку первыми. Наша любовь к ним была только нашей, как и наше горе, и мы ни с кем не хотели этим делиться. Но от того, что для кого-то Маглор и Маэдрос были убийцами, для других они не переставали быть героями. Они вырастили нас, и они любили нас, и слушать, как их поливают грязью те, кто ничего о них не знал… В общем, я до сих пор совершенно не раскаиваюсь за тот сломанный Элросом нос, а Эрейнион ещё тогда сделал о нас обоих правильные выводы. У него ведь тоже что-то сложное к собственному отцу, любовь, смешанная с обидой. Есть что-то важное, чего он никак не хочет ему простить.

Гилдор бездумно поглаживает край корешка налогового кодекса Таргелиона двести восемьдесят девятого года Солнца Первой Эпохи – как будто старая книга, на много столетий пережившая и своего автора, и крепость, где была написана, и даже землю, на которой эта крепость стояла, может поделиться с ним своим монументальным спокойствием. Набраться спокойствия не слишком выходит. Может быть, Карантир смог бы – он хорошо умел разговаривать с вещами и хорошо умел чувствовать их настроение – но у Гилдора так никогда не получалось. Настроенный скорее на общение с теми, кто наделён даром речи, чем на попытки услышать голоса того, что не может говорить, он всегда был для этого слишком тороплив и неусидчив.

Впрочем, в общении с наделёнными даром речи он всё-таки преуспел настолько, что теперь ему далеко не всегда требуется слышать сказанное вслух, чтобы понять кое-что из того, что сказано не было.

– Финно, – говорит он наконец. – Фингон Отважный, Верховный Король нолдор и наш великолепный друг. Я думаю, дело в нём. Эрейнион им восхищался, Фингон был его героем. Когда Маэдрос собирал союз перед Бессчётными Слезами, Ородрет не отправил войска ему на помощь. Даже Тургон привёл гондотрим – положа руку на сердце, он тоже не хотел иметь с феанорингами ничего общего, но всё-таки пришёл и встал под знамена Фингона. А Ородрет не стал. Сомневаюсь, что это изменило бы ход битвы, но… Мне кажется, что в глубине души Эрейнион так и не простил Ородрету гибель Финно. Это старая, юношеская обида, но Эрейнион не хочет отпускать её, потому что ему так проще. Хотя, может быть, я напрасно возомнил себя великим знатоком чужих душ и приписываю Эрейниону то, что мне всего лишь почудилось.

– Да нет, это похоже на правду, – чуть подумав, соглашается Элронд. – Злость помогает – держит в напряжении, позволяет не чувствовать боли, и при этом не мешает любить и скучать. Отпустить её – значит отказаться от последнего щита, который стоит между тобой и скорбью. Очень хорошо понимаю, почему Эрейнион предпочитает цепляться за старую обиду. Я в своё время тоже цеплялся, так действительно было намного проще.

– Я бы, наверное, тоже постарался зацепиться, – честно признаётся Гилдор. – Не знаю, за что, но что-нибудь нашёл бы, хотя бы на первое время. Не поверишь, но в какой-то момент я даже радовался, что уже умер и не застал Бессчётные Слёзы при жизни – настолько, насколько в Мандосе вообще можно чему-то радоваться. Там притупляются все чувства, любая скорбь перестаёт быть нестерпимой – становится тихой и молчаливой, такой, какую можно нести через бесконечные годы и не сломаться под её тяжестью. Но когда я увидел гобелен пятой битвы… Меня, пожалуй, тоже жизнь регулярно разубеждает в чём-то, в чём я был абсолютно уверен. Я-то думал, что так больно может быть только живым душам, но оказалось, что я ошибался. Финно любили многие, хоть и не все понимали; и я не был исключением.

Элронд сочувственно касается его руки и мягко спрашивает:

– Каким он был? Фингон?

– Честным, – Гилдор печально улыбается. – Честным со всеми, и в первую очередь – с самим собой. Никогда не боялся чужого осуждения, никогда не боялся чувствовать то, что чувствовал, смеялся, когда был счастлив, и любил тех, кого сам выбирал любить. Честный и смелый, если он считал, что поступает правильно, то ему не было дела до того, что об этом скажут другие. Он верил в себя, но ещё сильнее он верил в своих близких. Бескорыстный, самоотверженный и улыбчивый. Я помню его смех, задорный блеск в глазах, помню, как сверкало в свете Древ золото в его небрежной лохматой косе. Он остался таким даже после Исхода, даже после Льдов, даже после того, как вернулся из Ангбанда, просто не умел быть другим. В нём всегда была надежда, даже когда вокруг него уже никто ни во что не верил.

– Маглор иногда рассказывал про него, – говорит Элронд как будто самому себе, – но Маэдрос почти никогда о нём не говорил. Считаные разы за все те годы.

– Фингон значил для него целый мир. Это всегда было взаимно, они жизни друг без друга себе не мыслили, – Гилдор снова грустно улыбается собственным воспоминаниям. – Ни на миг не сомневаюсь, что Маэдрос винил себя в его гибели до самой своей смерти и наверняка продолжает винить и после неё. Я не могу даже представить себе, каково ему пришлось, когда Финно не стало. Это… Не знаю, как описать. Это был страшный удар, сокрушительный, убийственный. То, что разбило нашего замечательного брата на осколки и превратило в мрачную тень, о которой многие до сих пор говорят со страхом и ненавистью. Но когда-то он был одним из самых добрых созданий среди всех, кого я знал. Даже после Ангбанда, просто… по-другому. Нужно было уметь смотреть, чтобы увидеть глубже шрамов на лице и огня в глазах. Мало кто умел.

– Он не был плохим, – Элронд хмурится, пытаясь подобрать верные слова, – и не был злым. Сломанным, отчаявшимся, потерянным, но злым – никогда. И в нём была невероятная сила, что-то особенное, что заставляло прислушиваться к каждому его слову и ловить каждый его жест. Любой в лагере был готов умереть за него. Он не сразу оттаял к нам с братом – он вообще был довольно скупым на чувства, только Маглора любил настолько яростно и отчаянно, что это было всем заметно, – но мало-помалу мы стали его понимать, и оказалось, что он не так уж и страшен, – Элронд внезапно улыбается какому-то своему радостному воспоминанию. – Элрос обожал его. Они были очень похожи нравом, оба одинаково упрямые. Если Элрос что-то вбивал себе в голову, невозможно было это из неё выбить.

– Узнаю Маэдроса, – усмехается Гилдор, – у него тоже такое случалось, даже в молодости. И всё-таки он был великим предводителем. Бесстрашный, несгибаемый и волевой, за ним охотно шли в огонь и на смерть. Он стоил дружбы такого, как Фингон.

Повисает молчание – плотное, ощутимое, почти осязаемое на кончиках пальцев, но не тяжёлое, а скорее отстранённое. Взгляд Элронда становится отсутствующим, как будто он вспоминает тех, кого любил когда-то, и кто давно его покинул. В открытые окна влетает порыв осеннего ветра, принося с собой журчание фонтана и пение вечерних птиц во внутреннем дворике, и Гилдору на какой-то миг кажется, что он сейчас услышит заливистый смех в два голоса и заговорщицкий шёпот: «говорю тебе, Руссо, получится просто замечательно…». Старые добрые – по-настоящему добрые – дни, когда великолепный ум Феанора ещё был ясным, и он ещё не подозревал врага в каждом встречном и добродушно-насмешливо звал Фингона своим третьим старшим. У Финно всегда был наготове очередной безумный план, который ему самому непременно казался замечательной идеей – отправиться вдвоём в предгорья Хьярментира, понырять за жемчугом на скалистом мысу прямо у входа в гавань Аваллонэ, подговорить Ириссэ и Турко и удрать на север – говорят, что там рога у оленей в два раза ветвистее, а вдруг это правда? Слишком тоскливо было ему жить без свиста ветра в ушах и всего мира под ногами, и в тысячу раз тоскливее – без дружеской руки рядом, и тогда казалось, что это навсегда – плечом к плечу, чёрный и рыжий, Финно и Руссо.

Звук приближающихся шагов резко выдёргивает из воспоминаний, и через мгновение среди книжных шкафов возникает Кано – Эннорфин, поправляет себя Гилдор. Пора наконец уже привыкнуть к его новому имени. В конце концов, в Первую Эпоху у каждого из них было по несколько прозвищ, и все они были в ходу одновременно.

– Вот вы где, – он огибает стол и садится прямо на него, рядом с грандиозным налоговым кодексом. – Я искал вас по всему дворцу. Вы в курсе, что у вас такие лица, будто вы призрака увидели?

– Да в каком-то смысле можно и так сказать, – усмехается Гилдор, – у нас тут былое и думы.

– Дай угадаю, – Эннорфин шутливо грозит ему пальцем, – ты пришел спросить у Элронда, как Эрейнион выносит моё присутствие? Я так и знал, что ты не вытерпишь даже до праздника урожая. Элронд, имей в виду, Гилдор ужасный сплетник. Не говори потом, что я тебя не предупреждал.

– Гилдор, скажи мне, пожалуйста, – вежливо говорит Элронд. – Вы же очень давно знакомы. Как ты его выносишь?

– Он просто застенчивый, – хмыкает Гилдор, – и не хочет, чтобы про него говорили что-то хорошее.

Скептицизма в глазах Эннорфина хватило бы на то, чтобы смутить половину Форлонда, но у Гилдора было слишком много собственных младших братьев – и, опять же, Тургон в числе лучших друзей, если уж на то пошло, – чтобы этот взгляд мог возыметь хоть какой-то эффект.

– Не волнуйся, про тебя мы ничего хорошего не говорим, – ободряюще сообщает ему Элронд. – Только про твоих братьев, родного и двоюродного.

– Ладно, про них можно, – взгляд Эннорфина заметно смягчается. – Гилдор, на самом деле, я всё ещё считаю, что идея поселить меня здесь была не самой хорошей. Просто некоторые из присутствующих со мной не согласны.

– Это была прекрасная идея, – с нажимом говорит Элронд. – Иметь среди приближённых настоящего боевого феаноринга без его самого главного отягчающего обстоятельства. Что может быть лучше?

*

Для того, чтобы собрать полную коллекцию мнений, Гилдору теперь не хватает только одного. Поэтому он выбирает вечер, когда Его Величество Верховный Король нолдор в изгнании Эрейнион Гил-галад точно не занят своими верховными королевскими делами, и решительно стучит в дверь его личных покоев.

– Дядя! – приветливо говорит Эрейнион, открывая дверь. – Заходи. Что-то случилось?

– Я чувствую себя чужим на этом празднике жизни, – трагически вздыхает Гилдор. – По твоим словам можно подумать, будто я не могу просто так зайти к племяннику, которого не видел полторы тысячи лет. Обязательно должно что-то случиться.

– Просто у тебя на лице написано вот такими вот, – Эрейнион широко разводит руки, – огромными тенгвами, что ты пришел для Очень Серьёзного Разговора. Я избавляю тебя от необходимости соблюдать общественные приличия и начинать Очень Серьёзный Разговор со светской беседы. Но ты хоть присядь для начала.

Гилдор опускается в кресло – личные покои Эрейниона не предназначаются для того, чтобы принимать посетителей, но более чем подходят для дружеских бесед наедине – и внезапно понимает, что ему трудно сформулировать вопрос. Эрейнион совершенно не по-королевски устраивается на подоконнике открытого окна, подбирает под себя длинные ноги – и в кого только так вымахал, Ородрет и Эделлос не были такими высокими – и терпеливо ждёт, когда же Гилдор преодолеет свои неожиданные трудности.

– Эрейнион, – говорит Гилдор, так и не придумав достаточно дипломатичное начало и решив, что в случае чего племянник его простит, – как Эннорфин оказался у тебя при дворе?

– Так ты пришёл поговорить об Эннорфине? – неожиданно весело отзывается Эрейнион. – Элронд меня предупреждал, что ты обязательно спросишь. И, кажется, Энно тоже намекал на что-то подобное, хотя я тогда не очень понял его тонкие иносказания. Тебе официальную версию или настоящую?

– Официальную я слышал, – усмехается Гилдор. – Некий безвестный Эннорфин совершенно случайно оказался близким другом твоего герольда. А потом так же совершенно случайно оказалось, что у безвестного Эннорфина есть некоторые неоспоримые достоинства, которые ты, как предельно практичный правитель, не мог оставить без применения.

– Фактически так и есть, – кивает Эрейнион. – У него совершенно случайно оказались некоторые неоспоримые достоинства. Пришлось закрыть глаза на его, – тут он выразительно кривит губы, – безвестность.

Гилдор смотрит на Эрейниона тем самым укоризненным взглядом, под которым в своё время даже юная Артанис рано или поздно признавалась в том, чья это действительно была идея – сделать разноцветный боевой стяг из маминого любимого белого платья. Правда, скорее всё-таки поздно, чем рано, но важен был сам результат.

– Ладно, ладно, – сдаётся Эрейнион. – Он про́клятый сын Феанора и безумный братоубийца, и когда-то этого было вполне достаточно, чтобы я сказал, что ноги его не будет в моём городе, пока я здесь король. Честно говоря, это и сейчас выглядит как весомая причина.

– Да, но, кажется, всё пошло немного не по плану. Сейчас я бы сказал, что все его конечности застряли в твоём городе настолько плотно, что многие уже не представляют себе твой город без них.

– У него большой управленческий опыт, – само собой разумеющимся тоном отвечает Эрейнион. – Я счёл, что он может быть полезен. Я был прав, разве нет?

Гилдор подбавляет в тот самый взгляд ещё немного мягкого укора.

– Ладно, – со вздохом повторяет Эрейнион, – это всё из-за Элронда. Если бы не он, я бы никогда в жизни даже не подумал отправиться искать феаноринга, который не хотел, чтобы его нашли, не говоря уже о том, чтобы убеждать его поселиться поблизости. Более того, я бы считал, что нежелание быть найденным – это его единственное достоинство.

– Я думаю, он хотел, – негромко говорит Гилдор. – Быть найденным. Ты не представляешь себе, какую мощь пробудил в нём Белерианд. Если в нём осталась хоть малая доля прежней силы, то ему стоило только пожелать, и он смог бы сделать так, чтобы его никто никогда не нашёл. Вы бы не услышали даже эха его голоса на ветру.

– Не буду спорить, – покладисто кивает Эрейнион. – Хотя, если честно, когда Элронд его наконец отыскал, он являл собой зрелище скорее жалкое, чем устрашающее. С другой стороны, проведи я тысячу лет в изгнании, вряд ли выглядел бы лучше. Маглор не так уж плохо справлялся, особенно есть учесть, что всё это время ему приходилось обходиться одной рукой. Чему ты смеёшься, дядя?

– Ты назвал Маглора по имени, – поясняет Гилдор, сдерживая смех, – а мне он говорил, что ты, вероятно, предпочитаешь жить в той реальности, в которой он бросился в море. Кажется, он тебя недооценивает.

– Это очень в его духе, – прохладно замечает Эрейнион, – вот эти дурацкие шутки с совершенно серьёзным лицом, когда он чувствует неловкость. Я прекрасно помню, кто он такой и что он сделал, а он прекрасно знает, что я это помню. Но мы предпочитаем исходить из того, что для меня он безвестный Эннорфин, помощник моего герольда и неглупая голова, когда мне нужно мнение со стороны, и ничего более.

Что-то в его позе или голосе заставляет Гилдора предположить, что на последних словах Эрейнион немного покривил душой.

– Ты не ответил на вопрос.

– Так ты его толком и не задал, – невозмутимо парирует Эрейнион.

Гилдор смотрит на него в упор. Всё-таки он очень многое упустил в жизни, если этот взрослый, предусмотрительный и непоколебимо уверенный в собственной правоте эльдарский король – это его маленький племянник, которого он помнит сначала любопытным ребёнком, а потом настороженным подростком. Юность в погибающем Фаласе и Баларе дала Эрейниону горькую школу, воспитала его упорным, упрямым и прямолинейным, взрастила в нём привычку действовать быстро и доверять своему чутью – а ещё научила его ни в коем случае не относиться к самому себе слишком серьёзно. Последнее, как Гилдор уже понял, Эрейнион усвоил особенно крепко и теперь мог сутками не выпадать из образа мудрого сдержанного правителя, если того требовали обстоятельства – и, как только эти самые обстоятельства менялись, заявить, что ему необходимо срочно искупаться в фонтане. Или прилечь прямо на пол, чтобы побыть ближе к простым земным делам, или залезть на дерево, чтобы проветриться, или сделать любую другую глупость, Элронд, давай спрыгнем в море с северного мыса, освежимся перед сбором Большого Совета? Он, и правда, очень похож в этом на Фингона, каким тот был перед омрачением Амана.

– Мне просто интересно, – примирительно говорит Гилдор, – как ты согласился с его присутствием. Нарготронд немного… осложнил отношения между нашими родами, не говоря уже о Дориате и Сирионе.

– Осложнил, – повторяет Эрейнион с непередаваемым выражением лица. – Дядя, я оценил твою блестящую уклончивость опытного дипломата, но я хорошо помню, что случилось в Нарготронде. При мне можно выражаться более прямолинейно.

– Всё это было немного запутаннее, чем кажется, – ещё более примирительно говорит Гилдор, – и не так однозначно, правда.
Эрейнион смотрит на него долгим нечитаемым взглядом.

– Я всё никак не мог понять, – наконец произносит он, – как же так вышло. Как из них двоих получилось вот это. Я помню их совсем другими. Келегорм учил меня обращаться с мечом и метать копьё, а других юнцов – выживать в лесу и читать следы. Он любил детей, помнишь, как вокруг него постоянно крутилась стайка молодёжи, когда он не был занят? Взрывной, горячий, вывести его из себя было проще простого, но он так же быстро остывал, много шутил и часто смеялся. С ним было легко.

– Однажды они вернулись с охоты, – вспоминает Гилдор, – и у него на голове сидела птица, золотой вьюрок. Я запомнил, потому что это было очень смешно – смотреть, как он ругается с конюхом, стараясь не напугать вьюрка. Помнишь, как он злился – кричал, размахивал руками, стучал кулаком по столу, только что вещи вокруг не ломал. Хотя, кажется, пару раз стол всё-таки не выдержал.

– Только когда злился не слишком сильно, – усмехается Эрейнион. – Настоящая ярость у него была тихая. Когда он кричал и махал руками, с ним ещё можно было не соглашаться, а вот если он молчал, щурился и сверлил тебя взглядом, то лучше было не спорить и поскорее убраться у него с дороги, это все знали.

Уморительная сцена встаёт перед глазами Гилдора, как живая. Келегорм, кажется, был недоволен ходом своего коня – неровно шагает, говорил он, и припадает на переднюю правую ногу на короткой рыси (сам Гилдор в упор не мог этого разглядеть, но во всём, что касалось охоты, верховой езды и конного боя, Келегорму однозначно было виднее), нужно расчистить копыто и внимательно посмотреть сухожилие. С какой стати смотрителю конюшен вздумалось с ним поспорить, объяснить потом не мог никто. Келегорм в ответ на возражения ожидаемо разозлился, но, стоило ему повысить голос хотя бы на полтона, вьюрок в его волосах негодующе чирикал, и Келегорм, раздражённо сверкая глазами, прерывался на полуслове. Дело кончилось тем, что он махнул рукой и стремительным вихрем умчался из конюшни под торжествующим взглядом смотрителя. Конь, к слову, после этого хромать действительно перестал; но, как выяснилось позже, скорее по той причине, что с ним возился один из келегормовых птенцов – как подозревал Гилдор, с подробными указаниями от своего кумира и с нерушимой уверенностью в том, что он делает дело, от которого зависит судьба Белерианда, не меньше.

– Он тогда так и ушёл, с вьюрком на голове, – говорит он вслух. – Я думал, он просто нашёл себе нового приятеля в лесу, животные любили его. А потом, несколько месяцев спустя, я увидел, как Финдуилас щебечет с какой-то маленькой серой птичкой. Оказалось, Келегорм учил её разговаривать с птицами, чтобы они могли рассказывать ей, что происходит за стенами, и ей не было так тоскливо в закрытом городе.

– Я не знал, – Эрейнион печально качает головой. – Я видел Финдуилас с птицами, но не думал, что они могут понимать друг друга.

– Келегорм об этом никому не говорил, и я тоже обещал, что не скажу. Финдуилас мне рассказала, только потому что я случайно увидел, но это был их с Келегормом секрет. Мне до сих пор интересно, был ли у неё общий секрет и с Куруфином и Келебримбором тоже. Почему-то мне кажется, что был, с них бы сталось.

– Иногда я ненавижу их, – тихо говорит Эрейнион, – и мне кажется, что я никогда не смогу их простить. Но я скучаю по ним – таким, какими я их знал, пока всё не развалилось на куски. Они изменились так резко и так страшно, будто в них поселилась чужая злая воля и за считанные дни подчинила их себе, и после этого Келегорм больше не смеялся, а Куруфин больше не переступал порог мастерской. Это была их Клятва? Она привела их вот к этому? Или они в глубине души были такими и раньше?

– Не были, – твёрдо отвечает Гилдор. – Я сам готов поклясться на чём угодно, что они не были такими. Даже когда ложь начала опутывать Аман, они держались как могли, даже после того, как Клятва начала сжирать их заживо. Они были удивительными, блестящими, каждый по-своему, и каждым из них было за что восхищаться.

– Маглор… не худший вариант из всех, кого я знал, – нехотя говорит Эрейнион. – И, если быть до конца откровенным, сейчас я даже рад, что он остался жив. Смешно сказать, но в какой-то момент я даже чувствовал себя немного виноватым перед ним – по сути, это ведь я надавил на него, чтобы он сдался и уступил уговорам Элронда, и я видел, с каким трудом ему даётся каждый новый шаг. Придумать Эннорфина было легко, но стать им – куда сложнее.

– Возвращаться к жизни всегда тяжело, – эта нехитрая истина известна Гилдору гораздо лучше, чем многим. – И втрое тяжелее, если твоя прошлая жизнь закончилась болью и безумием, в сто раз тяжелее, если в прошлой жизни ты был чудовищем, и в тысячу раз тяжелее, если безумие ушло, а совесть осталась.

– Как бы то ни было, это того стоило, – пожимает плечами Эрейнион. – Я доволен тем, что он у меня перед глазами. Мне гораздо спокойнее, когда беглый феаноринг живёт под моим присмотром, а не обретается бесконтрольно неизвестно где. И ещё Элронд, конечно. Он любит Маглора всем сердцем – а у него чуткое и мудрое сердце, и он не стал бы так сильно любить того, кто этого совсем не заслуживает. Наверное, даже одного этого было бы достаточно, чтобы я позволил Маглору остаться в Форлиндоне. Это ведь наша земля, нолдорская, открытая для каждого. Старый мир сгорел, раскололся на части и утонул, его больше нет. Так почему бы не пустить сюда одного злодея прежней эпохи, если он раскаивается в своих злодеяниях и больше не хочет кусаться?

– Дориат и Сирион, – эхом откликается Гилдор. При всей его любви к Маглору и Маэдросу – примириться с этим ему было тяжелее всего. Несмотря на то, что он к тому моменту был уже мёртв, ничего не было страшнее Дориата – пока не случился Сирион. После этого – ничего не осталось страшнее Сириона.

Но Эрейнион тяжело вздыхает в ответ.

– Если бы кто-то из Дориата или Гаваней нашёл его вскоре после Войны Гнева, думаю, он был бы убит быстрее, чем успел бы произнести слово «Сильмарил». Но сейчас уже совсем не та эпоха. Как король нолдор Средиземья я мог бы приговорить его к смерти за его преступления. Это сломало бы Элронда, и он бы не простил меня до конца времён, но я бы мог это сделать. Только вот зачем? Теперь, когда от Дориата и Сириона остались одни воспоминания – какой в этом смысл? Смерть Маглора ничего не решит и не исправит, никого не умиротворит, никому не принесёт покоя. Это будет всего лишь очередное бессмысленное убийство в череде таких же бессмысленных убийств, и я не готов брать на себя эту тяжесть. Я мог бы приговорить его к изгнанию, но я видел, что с ним сделала тысяча лет одиночества, и я не смог бы обречь его на такую вечность, будь он даже монстром с окровавленными клыками. Это чудовищно, хуже смерти – а я, надеюсь, пока ещё не чудовище, да и он, если честно, слабо похож на монстра. Пускай живёт. Он больше никому не причинит вреда.

– Но в Митлонде ещё остались фалатрим, которые помнят гавань Сириона. Неужели никто из них его ни разу не видел и не потребовал возмездия?

Эрейнион издаёт горький невесёлый смешок.

– Не так уж много осталось тех, кто знал его под настоящим именем и сейчас может узнать его в лицо. Вообще-то догадаться, кто он, не слишком сложно – достаточно один раз внимательно посмотреть ему в глаза, услышать его голос, обратить внимание на его руку и сложить штрихи в руну. Но он держится тихо и скромно, сторонится незнакомцев, а мы зовём его другим именем. Пока этого хватает для того, чтобы он оставался неузнанным… по большей части.

Гилдору казалось, что он уже абсолютно спокоен, но последние два слова словно окатывают его ледяной водой. Очередная братоубийственная резня – это то, о чём бы ему меньше всего сейчас хотелось бы слышать.

– О чём ты?

– Всякое бывало поначалу, – Эрейнион делает неопределённый широкий жест. – Но раз уж он теперь живёт в моём городе и признаёт меня королём – ну или хотя бы делает вид, что признаёт, ты же знаешь их своенравную породу! – то он под моей защитой. Те, кому он причинил зло в прошлом, могут требовать от него любых ответов или кричать на него, пока у него не отвалятся уши, или вызвать его на поединок – хотя, боюсь, в этом случае конец будет немного предсказуем, Глорфиндел восстановил ему форму пугающе быстро – но даже они не имеют права на его кровь. Я слежу за этим.

Гилдор, поморщившись, откидывается назад в кресло и разминает внезапно заболевшее плечо. Он даже не заметил, как мышцы окаменели от напряжения. Так не пойдёт, надо что-то делать с собственной тревожностью.

– Я рад, что ты настроен к нему миролюбиво. Маглор, которого я знал, стоил того, чтобы жить, и, думается мне, это в нём осталось неизменным. Но Дориат и, хуже того, Сирион – это даже для меня в какой-то момент было слишком, хоть я очень любил Руссо и Кано. У тебя огромное сердце, Эрейнион, куда великодушнее моего.

– Ну это маловероятно, – легко откликается Эрейнион, слегка улыбнувшись, но улыбка моментально гаснет, и его лицо снова делается серьёзным и безрадостным. – Дело не в великодушии, дядя. Просто я не тот, перед кем ему следует держать ответ. Орофер и его дориатрим, думаю, разорвали бы Маглора на части, попади он к ним в руки – но им я его не отдам, потому что не хочу этой напрасной смерти. Он принесёт гораздо больше пользы живым здесь, чем мёртвым в Эрин Гален. Отвечать за Сирион он должен не передо мной – ты же знаешь, я пробыл в Фаласе совсем недолго, прежде чем отплыть на Балар – а в первую очередь перед Элрондом и Кирданом. Элронд давно простил ему всё, что только мог. Что до Кирдана…

Он замолкает, прищурившись и уставившись в одну точку – то ли не знает, как высказать, то ли вспоминает что-то. Гилдор терпеливо ждёт. Эрейнион обычно не склонен подолгу подбирать слова.

– Это было в Митлонде, с тысячу лет назад, – говорит наконец Эрейнион. – Зимой, в хмурый ветреный день. Я уехал далеко от города, потому что мне нужно было побыть одному и подумать. Шёл бездумно, не глядя по сторонам, и вокруг не было никого – только мой конь, чайки и беспокойное серое море, лучшая компания на тот случай, когда у тебя в голове много мыслей, и все они не слишком весёлые. Я долго брёл по берегу, разговаривал сам с собой и слушал волны, до тех пор, пока мне не начало казаться, что в шум прибоя вплетается чей-то голос. Тогда я не придал этому значения – мало ли что может привидеться, когда слишком погружён в себя; к тому же, я никогда не был так уж восприимчив к Музыке, и мне действительно могло просто показаться. Но время шло, а этот голос порой по-прежнему слышался мне среди волн, особенно в такие же беспокойные ветреные дни. И только после того, как я встретил Маглора, я понял, чей голос это был на самом деле. Он теперь не совсем эльда, понимаешь? Часть его растворилась в море, том самом, что бережёт гавани Линдона, а часть моря растворилась в нём. Я знаю, каким Элронд нашёл его. Он был больше похож на призрака, чем на живое существо. Единственным, что у него оставалось, была его песня, и он так долго отдавал её волнам, что, может быть, взамен Ульмо разбавил его кровь морской водой, чтобы он не иссох окончательно, и вдохнул в него штормовой ветер, чтобы он не перестал дышать. Я могу ошибаться, но мне кажется, что молчаливый мир между ним и Кирданом установился ещё задолго до того, как мы узнали о том, что он жив. Я не знаю, что Кирдан ему сказал и что услышал в ответ, но, должно быть, это было именно то, что ему важно было услышать.

Гилдор медленно кивает. Эту встречу на пустынном берегу очень легко представить – хмурое серое небо над хмурым каменистым пляжем, ветер и волны, и две фигуры, неотрывно глядящие за линию горизонта, неподвижные и безмолвные, потому что им нет надобности говорить вслух, чтобы понять друг друга. Кирдан и сам был живое воплощение моря; а море, кажется, благоволило Маглору с тех самых пор, как его волны сомкнулись над Сильмарилом.

– Он неплохой, – говорит Эрейнион чуть поморщившись, как будто ему очень не хочется признавать вслух какую-то нехитрую истину. – Умный, сдержанный, очень терпеливый. И он добрый. В нём это чувствуется, как бы странно это ни звучало по отношению к феанорингу.

Гилдор качает головой, но по-прежнему ничего не отвечает. Для него, хорошо знавшего большую часть сыновей Феанора и когда-то знавшего самого Феанора, тогда ещё дядю Наро, это звучит совсем не странно. Скорее… грустно. Грустно от того, что сейчас эти слова должны вызывать удивление.

– К тому же, – продолжает Эрейнион уже гораздо бодрее, и в его глазах загорается огонёк одобрения, – он оказался просто незаменим во всём, что касается лошадей. У нас были непростые кони, с которыми мало кто мог справиться, и даже лучших всадников они едва соглашались терпеть. Но с ним они хотели работать. Потребовалось много труда, но зато потом у нас долгое время не было коней более надёжных на опасных диких тропах, чем эти своенравные мерзавцы.

– А чего ты ожидал, – хмыкает в ответ Гилдор. – Он четыре с половиной сотни лет был командиром лучшей конницы Белерианда. У Финголфина, Фингона и Келегорма тоже были отличные всадники и отличные лошади, но конным отрядам Маглора просто не было равных.

– Я же говорил, – невозмутимо подытоживает Эрейнион, – очень полезный оказался безвестный Эннорфин, можно только порадоваться тому, что он у нас есть. Дядя, а теперь действительно важный вопрос: как ты смотришь на то, чтобы прямо сейчас бросить всё, поехать на побережье и поплавать, пока погода вконец не испортилась?

– Кажется, завтра должна прибыть делегация от Амдира, – на всякий случай напоминает Гилдор. – Сегодня прискакал гонец, которого они послали вперёд, и сказал, что они будут завтра в два часа пополудни, если их больше ничего не задержит.

– Мы к утру как раз вернёмся, – азартно говорит Эрейнион. – Ну что, поехали?

Идея очень неожиданная и предельно несвоевременная. Фингон пришёл бы от нее в полный восторг.

– Конечно, – отвечает Гилдор. – Конечно, поехали.