Work Text:
– …мама ругалась так, что потолки трещали, – триумфально заканчивает Элрохир, – и папа был с ней согласен.
– Ладно бы только папа, – Элладан страдальчески закатывает глаза. – Но, не поверишь, даже Эрестор…
– …и даже Глорфиндел…
– …от которого мы, конечно, такого предательства не ожидали!
– Так что единственным, кто спас нас от маминого пламенеющего гнева, был дедушка.
– Он нас забрал, вроде как серьёзно поговорить, – подсказывает Элладан, – но ты ведь тоже знаешь его серьёзные разговоры.
– Выдать по паре подзатыльников и велеть больше никогда так не делать…
– …ну или хотя бы предупреждать заранее…
– …или тогда уж быть осторожнее, чтобы никто не узнал…
– …если мы опять соберёмся отколоть подобную глупость.
– Мне кажется, с кем он потом серьезно поговорил, так это с мамой, – ухмыляется Элрохир. – Он ей как-то так всё объяснил, что она перестала сердиться…
– …по крайней мере, на время.
– Эннорфин умеет быть очень убедительным, – с уважением говорит Леголас. – Хотя я не думал, что он может даже убедить вашу маму перестать сотрясать потолки, когда она считает, что вы снова залезли туда, куда вас лезть не просили.
Элрохир щелчком сбивает со своего плеча большого блестящего жука. Жук, свалившись в траву, медленно поднимает надкрылья и с гневным гудением улетает прочь, и Элрохир радостно машет рукой ему вслед.
– У него очень большой убедительский опыт. Гилдор утверждает, что дедушка – единственный, кто может убедить Глорфиндела не совать голову в пасть балрогу в одиночку. Вот на это я бы посмотрел!
– А если не в одиночку, то можно? – с вежливым сомнением в голосе уточняет Леголас. – Зря я не верил папе, когда он говорил, что жителям Имладриса чужд инстинкт самосохранения, и что здешние обитатели хранят множество загадок.
– Какой учтивый способ назвать нас сумасшедшими!
– Ты ещё скажи, что он неправ, – весело откликается Леголас, – особенно в том, что касается множества загадок. В частности, годы идут, а я всё так и не могу понять, почему же вы зовёте Эннорфина дедушкой.
– Ну-у-у, – задумчиво тянет Элрохир, подчёркнуто глядя куда-то вдаль и ловя боковым зрением многозначительный взгляд Элладана, – мы же его всю жизнь знаем, с самого рождения. Он всегда был рядом, сколько мы с Элло себя помним, возился с нами, учил нас. Он нам как родной, но для брата вроде бы по возрасту не очень подходит, а иметь второго папу было бы странно, поэтому дедушка.
– Второй папа тебе странно, а третий дедушка нет, – Леголас укоризненно качает головой. – К тому же, Глорфиндела вы тоже с рождения знаете, но его же вы так не зовёте. Или Айголвен.
– Согласись, называть Айголвен дедом было бы ещё более странно, – беспечно пожимает плечами Элрохир. – Думаю, она бы очень удивилась, если бы мы вдруг её так назвали.
Леголас бросает на него скептический взгляд, в точности такой, какой бывает у его собственного отца – хотя Элрохир уверен, что им с братом ещё ни разу не доводилось видеть Трандуила по-настоящему недружелюбно настроенным. Начать хотя бы с того, что недружелюбный Трандуил вряд ли пускал бы их в Эрин Гален.
– Ты совершенно не умеешь врать, – доверительно сообщает ему Леголас. – Тебе надо больше тренироваться. Можешь поупражняться на папе, и, если повезёт, лет через пятьсот тебе удастся одурачить какого-нибудь ребёнка. Так почему дедушка-то? Это какая-то семейная тайна или просто переходящая шутка?
Элрохир переглядывается с Элладаном. Тайна-то, конечно, тайна, но, во-первых, чем Леголас не семья? А во-вторых, отец тоже давно уже говорит, что тайному пора становиться явным. Элло вопросительно поднимает брови, а потом едва заметно кивает. В конце концов, они уже давно решили.
– Ну-у-у, – с той же задумчивостью тянет Элрохир, преувеличенно внимательно уставившись куда-то в небо. – Понимаешь, Лас, тут такое дело, что Эннорфин правда наш дедушка.
На лице Леголаса отражается лёгкое замешательство. Он озадаченно переводит глаза с Элрохира на Элладана и обратно, будто пытаясь раскусить их розыгрыш, и Элрохир отвечает ему самым бесхитростным взглядом, на какой только способен. Это ведь на самом деле никакой не розыгрыш, и вообще, они с Элло давно не были так серьёзны, как сейчас. Может быть, вообще никогда.
– Мы, лесные эльфы, не так сведущи в старинных преданиях, как Высокие Эльдар, – наконец говорит Леголас, – так что поправь меня, если я ошибаюсь. Но мне казалось, что один ваш дедушка давно бороздит небесные просторы со звездой на борту, а второго я видел своими глазами и слышал своими ушами, и я совершенно уверен, что владыку Келеборна и Эннорфина невозможно перепутать даже вслепую.
– Всё правильно, – с готовностью подтверждает Элрохир. – Просто это наш приёмный дедушка.
– Давай, Лас, – ободряюще говорит Элладан, – не прибедняйся, несведущий лесной эльф, ты же хорошо знаешь историю. Мысли смелее!
Леголас на мгновение замирает, а потом его глаза резко становятся идеально круглыми.
– Вот, – одобрительно говорит Элладан, – по лицу твоему вижу, что ты всё правильно понял. Это наш приёмный дедушка, Маглор Феанорион.
Леголас напряжённо молчит. У него всегда был очень живой взгляд, и сейчас эмоции в нём сменяют друг друга молниеносно: шок, изумление, растерянность, недоверие, снова изумление, снова недоверие… Элрохир наблюдает за ним с затаённым беспокойством. Конечно, они с Леголасом знают друг друга с юности, они почти росли вместе (это некоторое преувеличение, но ему просто нравится так думать), и они так похожи друг на друга, все трое – просто Лас немного спокойнее и немного уравновешивает их с Элло легкомыслие. И у них всё общее: Элрохир готов делиться с ним любыми радостями и печалями, доверить ему свою самую сокровенную мечту, и точно знает, что Элладан думает так же, а ещё знает, что это полностью взаимно. К тому же, Лас очень миролюбивый и очень мудрый для своих лет, намного мудрее, чем они с братом. Элрохир не стал бы раскрывать ему этот секрет – это ведь даже не твой секрет, с упрёком говорит ему внутренний голос, – если бы не был абсолютно уверен, что он всё поймёт и примет правильно. И всё-таки, всё-таки…
– Маглор Феанорион, – медленно произносит Леголас. – Тот самый Маглор Феанорион?
– Насколько нам известно, Маглор Феанорион в мире всего один, – подтверждает Элрохир, – единственный и довольно-таки неповторимый. Так что да, тот самый.
Леголас открывает рот, чтобы что-то сказать, но передумывает на полувздохе и только потрясённо качает головой. У него по-прежнему ошарашенное лицо – но вроде бы не испуганное и не неприязненное, так что Элрохир решает, что это хороший знак.
– Прости нас, – тихо говорит Элладан. – За всё сразу. И за то, что не рассказали тебе раньше, и за то, что вообще рассказали. Я понимаю, это потрясение, но ты один из самых близких наших друзей, а он один из самых близких наших родных. Мы очень любим тебя, очень любим его и знаем, что он любит тебя тоже.
– Мы очень долго сомневались, прежде чем решились тебе сказать, – в тон ему говорит Элрохир. – Это ведь даже не наша тайна. Но это было бы неправильно, не сказать тебе. Ты почти член нашей семьи, и ты имеешь право знать.
– Поверить не могу, – бормочет Леголас скорее самому себе, чем им в ответ. – Про́клятый сын Феанора. Я думал, он погиб ещё в конце Первой Эпохи.
– Он выжил, – мотает головой Элладан, – и стал героем Второй. После войн с Сауроном многие в Линдоне и Имладрисе обязаны ему жизнью.
– Поверить не могу, – повторяет Леголас. – Эннорфин добрый, великодушный и терпеливый. Как он может быть кровавым братоубийцей?
– Не знаю, – честно признается Элрохир. – Не имею ни малейшего представления, как. Не то чтобы мы не спрашивали…
– Он честно пытался объяснить, – вмешивается Элладан, – и папа тоже, но у нас так и не улеглось в головах.
– Так что мы пока что махнули рукой и приняли это как данность. Может быть, когда-нибудь потом поймём.
– А пока я точно знаю только то, что наш добрый, великодушный и терпеливый дедушка когда-то был кровавым братоубийцей, это лучший дед в нашей жизни, и одно другому никак не противоречит.
– Конечно, у нас есть Келеборн, – негромко поясняет Элрохир, – но, мне кажется, мы с Элло даже твоего отца знаем лучше. По крайней мере, видимся с Трандуилом мы уж точно чаще, чем с Келеборном.
– Он слишком далеко, – добавляет Элладан, – и у него есть свои заботы, свои земли и свой народ, о котором ему нужно думать. Эарендил для нас не более чем имя из легенд, даже отец его почти не помнит, хоть и надеется когда-нибудь его увидеть. Но Маглор всегда рядом. Он пел нам колыбельные, лечил наши разбитые лбы и коленки и объяснял, как правильно сесть на коня и с какой стороны к нему вообще подойти, чтобы не получить копытом по рёбрам. Я знаю, что на его руках много крови, но мы видели от него только любовь и заботу. Мы не можем не любить его в ответ.
– Про Имладрис ходят разные слухи, – голос Леголаса тихий и недоверчивый, как будто он по-прежнему разговаривает сам с собой и сам себя пытается в чём-то убедить. – Что тут слишком много нолдор, что владыка Элронд слишком почитает Дом Феанора, что даже среди его советников есть феаноринги, и им нельзя доверять… Я думал, это просто досужие сплетни. Неужели все вокруг знают?
– Это досужие сплетни, – твёрдо отвечает Элрохир. – В Имладрисе нет никого, кому нельзя доверять. Здесь много нолдор, это правда, и никто этого не скрывает. Бывшие жители Эрегиона и переселенцы из Форлиндона, те, кто знал ещё короля Гил-галада, и те, кто работал в мастерских Ост-ин-Эдиль рядом с владыкой Келебримбором. Отец говорит, для них проще построить для себя новый дом на новом месте, чем делать вид, что они всё ещё чувствуют себя дома на старом. Наверняка многие из них догадываются, что Эннорфин не так прост, но вообще-то это наш семейный секрет, и мы строго храним его.
– Кроме нас и мамы с папой, знает Глорфиндел, – говорит Элладан, – они очень давно знакомы, ещё с Валинора, да и они сейчас лучшие друзья. Знают Гилдор, Мильбарель и Эрестор. Знают владыки Галадриэль и Келеборн, и до сих пор не слишком одобряют, особенно дедушка! Но даже они уже смирились. Айголвен – она сражалась под его командованием ещё в Древние дни. А больше, кажется, никто не знает, если только Маглор сам не рассказал ещё кому-то.
– И ты теперь знаешь, – негромко добавляет Элрохир.
– Мне надо подумать, – говорит Леголас. – Это… у меня просто в голове не укладывается, не могу осознать. Мне надо побыть одному и подумать.
Он медленно поднимается на ноги и уходит – неуклюжей, деревянной походкой, ужасно непохожей на его обычный лёгкий шаг. Элрохир провожает его глазами, оборачивается на брата – и встречает его тревожный взгляд. Элло ничего не говорит, но им никогда не требовалось говорить вслух, чтобы понять, о чём думает другой.
Правильно ли мы поступили?
Элрохир неопределённо пожимает плечами. В голове проносится мысль о том, что Леголас сын владыки Эрин Гален, синда из Дориата, утопленного в крови сыновьями Феанора. О том, как этот самый сын Феанора – чудовищный монстр и жестокий убийца, если верить старым легендам и чужим рассказам – однажды целую ночь просидел у его постели после того, как они втроём полезли смотреть пещеру, попали под обвал, и Лас сильно ударился головой. О том, как отец говорил, что никогда в жизни ничто и никого нельзя судить однобоко.
– Да, – говорит наконец Элрохир. – Я думаю, мы поступили правильно.
*
– Я в полном изнеможении, – драматически объявляет Маглор и отбрасывает перо в сторону. – Угораздило же этого неприятного типа прибыть аккурат в тот момент, когда Элронд уехал в Митлонд, а Финдо и Мильбарель оба потерялись в Лоринанде!
– Так отложи на завтра, – советует Глорфиндел. – Уж в Эделлонде точно никто не умрёт от того, что ответ из Имладриса придёт неделей раньше или неделей позже. Ладно бы ещё было что-то важное, так ведь нет же! Дежурные вежливые реверансы для поддержания дежурных натянутых отношений.
– Спасибо, важного нам от Кирдана и Трандуила хватает, – Маглор с тяжёлым вздохом тянется к письму от Совета Эделлонда в смутной надежде на то, что, если перечитать его в пятнадцатый раз, на него снизойдёт вдохновение для ответа. – Нет, правда, кому в голову пришла светлая мысль, что обмен бессмысленными любезностями должен быть обязательной частью дипломатического этикета? Даже письмо от Трандуила с настоятельной просьбой ответить ещё месяц назад было бы намного лучше. Он хотя бы умеет писать не только витиевато, но и содержательно.
– Терпи, – безжалостно припечатывает Глорфиндел. – Вы с Эрестором тут главные, пока Элронда нет, вот и разбирайся с этим.
– К такому меня жизнь не готовила, – вяло защищается Маглор. – Может, я лучше разберусь с парой-тройкой залётных троллей? На Эттенских высотах никто у нас не шалит в последнее время?
– Но-но, залётные тролли – это моя прерогатива. С ними я как-нибудь сам управлюсь, можешь не утруждать грязной работой свои нежные музыкальные руки.
Маглор скептически вздёргивает бровь. Шутки про слишком грязную работу для слишком нежных рук у Глорфиндела ходят в числе любимых уже не то что не первый год, а даже не первое столетие, ещё со времён войны в Эрегионе; и совершенно не похоже, что они наскучат ему ещё в ближайшие несколько тысяч лет.
– Знаешь, дорогой друг, как и почему я терплю Совет Эделлонда – это я еще худо-бедно могу понять. А вот почему я терплю тебя – этого я, если честно, понять не могу.
– Потому что кто-то должен держать тебя в тонусе, – беспечно отзывается Глорфиндел, – а этого никто, кроме нас с Мильбарель, не умеет. Все остальные, даже Финдо, слишком сильно очарованы твоей несовершенной персоной. Ума не приложу, почему.
– И правда, – рассеянно соглашается Маглор. – Нет, всё, на сегодня я бесполезен.
– Жаль, – вздыхает Глорфиндел, – я-то в глубине души надеялся ещё понаблюдать за тем, как выразительно ты страдаешь. Ладно, у нас скоро тренировка. Будет желание – приходи, вместе молодёжь погоняем.
Он уходит, а Маглор остаётся разобрать оставшиеся письма. Послание из Эделлонда среди них пока что самое серьёзное, но отнюдь не единственное и, может быть, с практической точки зрения даже не самое важное. Есть ещё довольно живая переписка с Митлондом и Лонд Даэр, ещё более активная – с Аннуминасом, и очень удачно, что Финдо и Мильбарель отправились в Лоринанд – как показывает многолетний опыт, сокрушительному обаянию Финдо чаще всего не могут противостоять даже синдарские владыки, так что если и есть кто-то, кто в состоянии приехать к Амроту погостить и заодно обсудить кое-что важное, то это однозначно он. Спасибо, что Трандуил пока ничем не порадовал – хотя это скорее может означать, что он нарисуется аккурат в такой момент, когда всем будет категорически не до него.
Маглор уже почти готов действительно отложить это всё в долгий ящик и присоединиться к Глорфинделу на тренировочной площадке, когда в дверь осторожно стучат.
– Да-да, – откликается Маглор, – входите!
В кабинет, аккуратно прикрывая за собой дверь, заходит Леголас, и Маглор встревоженно откладывает письмо, которое держал в руках. Леголас держится неестественно прямо, напряжённо, и у него на лице очень странное выражение, которое не получается сходу определить. Кажется, что-то не так; и, припомнив близнецовские перешёптывания и многозначительные взгляды, Маглор готов с известной долей уверенности предположить, что именно.
– Привет, малыш, – говорит он. Леголас уже давно не ребенок, но ласковое прозвище намертво прицепилось к нему ещё с первого его визита в Имладрис, и, кажется, он не имеет ничего против. – Я думал, Глорфиндел гоняет тебя вместе с близнецами, за компанию.
– Да, я так и собирался, – немного невпопад отвечает Леголас. – Но мне очень нужно с тобой поговорить. Можно?
– Конечно, – Маглор встаёт из-за стола. – Только я по глазам твоим вижу, что разговор серьёзный. Пойдём лучше туда, где нас не потревожат.
Он открывает перед Леголасом дверь небольшой задней комнаты – рабочий кабинет при рабочем кабинете, он же хранилище текущей переписки, он же подсобный архив, он же просто место, где можно при желании спрятаться от слишком навязчивых посетителей. По последнему назначению им пользуются крайне редко – слишком навязчивых посетителей в Имладрисе не так уж и много – но сейчас оно оказывается как нельзя кстати.
– Ты садись, – говорит Маглор, прикрывая дверь и краем глаза наблюдая за Леголасом. У него нахмуренные брови и очень растерянное лицо, как будто он пытается решить какую-то неразрешимую задачу. Он опускается в кресло – по-прежнему неестественно прямой, окаменевший, ни следа от его обычных плавных, текучих движений лесного жителя – и нервно сцепляет пальцы в замок, уставившись прямо перед собой расфокусированным взглядом.
– Леголас? – осторожно говорит Маглор, когда молчание затягивается. – Что случилось?
Леголас вздрагивает. Его взгляд снова приобретает осмысленность, он глубоко вдыхает – и спрашивает напрямую, словно шагает с обрыва в глубокую воду:
– Эннорфин, это правда, что ты сын Феанора?
Вот так вот просто.
– Это правда, – так же прямо отвечает Маглор. А что тут еще можно ответить? – В Первую Эпоху меня звали Маглор Феанорион.
– Не могу поверить, – Леголас потрясённо качает головой. – Как это возможно? Все говорили, ты умер несколько тысяч лет назад.
Что ж, в каком-то смысле это правда.
– Я почти умер. Много раз я думал, что не переживу ночь. Но почему-то каждое утро я встречал новый рассвет, и так шёл год за годом. Годы складывались в десятилетия, десятилетия – в века, а потом меня нашёл Элронд, а потом Гил-галад позволил мне остаться в Форлонде, и они вдвоём убедили меня, что мне есть ради чего жить дальше. Я ещё был многое должен этому миру. Мы вместе придумали Эннорфина, очень давно, ещё до падения Эрегиона. С тех пор я живу под этим именем. Много чего было сделано, много дорог пройдено, и вот я здесь.
– Хорошо, – внезапно говорит Леголас, и тут уже настаёт очередь самого Маглора почувствовать себя выбитым из колеи: такой реакции он совсем не ожидал.
– Хорошо? – недоуменно переспрашивает он.
– Конечно, – Леголас передёргивает плечами, как будто сбрасывает с себя лишнее напряжение, и зримо расслабляется. – Если бы ты погиб, кому бы от этого было лучше? Зачем была нужна ещё одна лишняя смерть?
Маглор потрясённо молчит. Леголас – очень мягкий и очень доброжелательный ребёнок, но он всё-таки сын синдарского короля; и для него узнать, что старый знакомый оказался убийцей, когда-то утопившим в крови королевство его народа… Кажется, Маглор сильно недооценивал масштабы его милосердия.
– Я пойму, если ты не захочешь больше меня видеть, – говорит он после паузы. Где-то на краю сознания начинает копошиться мысль, что с Леголаса сталось бы даже возмутиться на такое предположение; но Маглор слишком привык к тому, что мало кто может захотеть по своей воле лишний раз видеть Феанориона, и от этой привычки до сих пор очень трудно отделаться. Звёзды тому свидетели, у него есть причины так думать. – Но прошу тебя, не сердись на Элло и Рохэна. Они просто не могли больше скрывать от тебя то, что для них настолько важно.
– Я планирую дразнить их этим при каждом удобном случае, – неуверенно улыбнувшись, сообщает Леголас, – хотя ещё не придумал, как именно. Но я не сержусь ни на них, ни на тебя. Я понимаю, почему вы не говорили мне раньше. Я бы не понял.
– Как я мог тебе сказать? – тихо говорит Маглор. Это малодушие, но он правда не мог. – Как я мог сказать – тебе, сыну Трандуила, сына Орофера из рода Элу Тингола, после того, что я и мои братья учинили в стенах его дома? В Имладрисе ты нашел новых друзей, новых наставников, новое неизведанное – но смог бы ты познавать это неизведанное с такой радостью, если бы знал, что в долине живёт монстр, убивавший своих соплеменников? Это половина твоей юности, и кем бы я был, если бы отнял её у тебя? Прости, малыш. Наверное, на самом деле я просто трус.
– Нет, всё правильно, – Леголас решительно мотает головой. – Если бы мне кто-то сразу всё рассказал, когда я был маленьким, я бы испугался, вспомнил все эти жуткие истории, которые принято про вас рассказывать – что у вас безумные глаза, слепые сердца, кровь капает с клыков, и всё в этом духе – и вряд ли бы по своей воле лишний раз переступил границы Имладриса, не подружился бы с Элло и Рохэном, и они бы продолжили набивать свои шишки без меня. А я на это не согласен, с ними очень весело набивать шишки.
– Им с тобой тоже, – Маглор не может удержаться от улыбки. Леголас уже так прочно занял место любимого товарища близнецов по блестящим идеям, что их невозможно представить себе порознь; и это вовсе не только по той причине, что они ровесники. – А когда Элронд слишком долго пеняет им на то, что, прежде чем лезть куда-то сломя голову, неплохо бы сначала этой головой подумать, они ему в один голос заявляют, что зачем им думать самим, когда у них есть Леголас, который может подумать за троих?
– У владыки Элронда потрясающее душевное равновесие, – с уважением говорит Леголас. – Всем бы такое безграничное терпение.
– Да, – Маглор чувствует, как улыбка сама собой сползает с его лица, – душевное равновесие Элронда действительно непоколебимо.
Леголас бросает на него быстрый встревоженный взгляд и вдруг поднимается со своего места, подходит ближе и неуверенно касается его плеча.
– Извини, – говорит он, – кажется, я что-то не то сказал? Я ничего дурного не имел в виду.
Маглор смотрит на него в упор, пытаясь понять, как ему на это ответить. Он не то чтобы не ожидал этого разговора вообще – трудно было его не ожидать, если хоть немного знать Элладана и Элрохира и их глубокую веру в то, что весь мир обязан знать, какие у них выдающиеся родственники, а в идеале еще и разделять любовь к ним. Но он совершенно точно не ожидал, что этот разговор так повернётся. Он был готов к тому, что Леголас воспримет новость в штыки, и был готов покорно выслушать всё, что он скажет; был готов увидеть на его лице страх и ненависть; был готов и к тому, что Леголас не захочет больше иметь с ним ничего общего. Может быть, это и не очень укладывалось бы в его мягкий дружелюбный характер, но, по крайней мере, укладывалось бы в рамки привычной картины мира.
К тому, что Леголас станет извиняться перед сыном Феанора, и в его серо-зеленых глазах – очень красивого, очень синдарского оттенка – вместо ужаса и отвращения появится сочувствие, Маглор совершенно точно готов не был.
Кажется, он смотрит на Леголаса слишком долго и слишком пристально, и, кажется, у него при этом какое-то неправильное выражение лица, потому что Леголас отводит глаза и отступает назад.
– Прости, если это прозвучало как издёвка, – тихо говорит он. – Я не хотел тебя осуждать.
– Ты имеешь на это полное право, – отвечает Маглор, стараясь, чтобы его голос звучал мягко. – И это я должен просить прощения. Я обманул и напугал тебя, не говоря уже обо всем остальном.
– Я тебя не боюсь. У меня нет ни единой причины бояться дедушку Эннорфина.
– Ты меня не знаешь, – Маглор вымученно улыбается. – Я очень долго живу на свете, малыш, и за эту очень долгую жизнь я натворил очень много непростительного и непоправимого.
– Это правда, – соглашается Леголас, и теперь сочувствие отчётливо сквозит не только в его взгляде, но и в его голосе. – Я тебя совсем не знаю, хоть и знаком с тобой дольше, чем две трети своей жизни. Но владыка Элронд и госпожа Келебриан знают, и Глорфиндел, и Гилдор, и даже слепой увидит, как они любят тебя. Мне этого хватает, чтобы понять, что всё гораздо сложнее, чем принято считать.
– Ты то ли еще слишком юный, доверчивый и мягкосердечный, – медленно говорит Маглор, – то ли наоборот, слишком мудрый и проницательный. А я застрял посередине, уже состарился, но, кажется, так и не поумнел, поэтому никак не пойму. Прости.
– Просто я сам в каком-то смысле посередине, – Леголас беззаботно пожимает плечами. Разговор даётся ему легче с каждым словом, как будто он уже всё обдумал, понял и принял, и ему было важно только услышать подтверждение его правды. – Я ведь синда только наполовину. Предки моей матери были нандор из Оссирианда, перешедшие Эред Луин в Древние Дни, за тысячи лет до моего рождения. Мама говорила, что она, может быть, никогда бы не родилась, если бы не пришли эльдар с Запада. И потом, кто знает, в какой момент пал бы Дориат, если бы Моргота некому было сдерживать? Может статься, что и мой отец не родился бы тоже, и меня бы не было. Было бы очень странно на моем месте ненавидеть тех, благодаря кому я появился на свет.
От этой тирады Маглору снова только и остаётся, что ошеломленно смотреть на Леголаса и безмолвствовать – смех, да и только, куда только делось его воспетое в веках красноречие!
– Честно говоря, я чувствую себя слегка озадаченным, – говорит он. Озадаченным – не то слово, он растерян и ошеломлён, и у него пока не слишком получается снова собраться с мыслями. – Не ожидал, что во дворце Трандуила кто-то может так думать.
– Отец не любит говорить о прошлом, – подтверждает Леголас. – Ни о Дориате, ни о Войне Союза. Ему тяжело об этом вспоминать. Я никогда не видел своего деда, но знаю, что отец до сих пор оплакивает его. Но ведь то, что мы с отцом об этом не говорим, не означает, что такие разговоры и вовсе под запретом, правда? Мама рассказала мне то, что ей самой когда-то рассказывали родители, а им рассказывали их родители. Она говорила, что леса Оссирианда сгорели бы в огне драконов и балрогов, а их жители были бы перебиты или захвачены, если бы их не защищали воины, которые пришли из-за моря. Только, – он вдруг улыбается, беззлобной любопытной улыбкой, – в её историях их было двое, предводителей дружины, и они были рыжеволосые. Это были твои братья? Младшие, тоже близнецы?
– Да, – у Маглора слегка перехватывает горло. – Они поставили крепость на Амон Эреб, но постоянно разъезжали со своими отрядами по всему Эстоладу и Оссирианду, до самого Адуранта. Им нравился этот край, бескрайние равнины и дикие леса, и нравились лаиквэнди Оссирианда со своими простыми песнями и простой жизнью. Они были бы рады, что кто-то до сих пор помнит о них что-то хорошее.
– Маглор Феанорион, – медленно, нараспев произносит Леголас, как будто пробует его имя на вкус. – Надо же, не могу поверить. Ты расскажешь мне о своей семье? О твоём отце, и братьях, и Древних Днях?
– Это горькие истории, – негромко говорит Маглор, – о свете, который обратился во мрак, о надежде, рассыпавшейся на осколки, и о тех, кто канул во тьму и никогда не вернётся. Зачем тебе это?
Прежде чем ответить, Леголас ненадолго задумывается.
– Потому что ты знал их, – наконец говорит он. – Знал и любил, правда ведь? Я бы хотел послушать, какими они были, от кого-то, кто их любил. Это совсем не то же самое, что читать записи хронистов, которые их даже никогда не видели.
Маглор тоже медлит перед тем, как ответить. В памяти стремительно проносится калейдоскоп ярких образов: непослушная ярко-рыжая прядь, выбившаяся из причёски, и ласковая улыбка матери, ясный азартный взгляд отца и брызги чернил на его пальцах, заливистый смех Руссо и Финно. Пронзительный охотничий свист Турко и ответный лай Хуана. Кривая усмешка Морьо, под которой он всегда прятал симпатию, задумчивое лицо Курво, сосредоточенно изучающего чертёж, серебряные глаза Тьелпэна и две склонённых друг к другу вихрастых рыжих головы. Их дом в предместьях Тириона – когда-то самый шумный в округе, сейчас он, наверное, превратился в заросшие одичавшим садом развалины. Свой собственный разбитый локоть, когда он в первый раз неудачно упал с коня, и как отец бинтовал ему руку и, с трудом пряча улыбку, строго спрашивал, какие выводы он сделал из пережитого опыта. Раскиданная повсюду грязная охотничья одежда – у Турко была привычка после долгой отлучки раздеваться на ходу, так что потом его плащ обнаруживался на пороге, правый сапог – в прихожей, левый – в коридоре, а куртка – на кухне, и как Курво раздражённо просил не учить его сына плохому, и как Тьелпэн, давно уже не ребёнок, терпеливо сообщал, что он уже сам всему научился. Очередная оглушительная ссора «навсегда» между Морьо и Анго, и как спустя одно смешение Руссо со знанием дела спрашивал, долго ли продлится «навсегда» на этот раз и когда они планируют помириться. Заговорщицкое шушуканье в два голоса, сливающихся в один, и как близнецы, в детстве совершенно одинаково огненно-оранжевые, осаждали мать с вопросами, почему рыжих эльфов так мало и откуда в их чёрно-рыжей семье блондин Турко, мама, он точно не потерянный сын тёти Финдис или даже дяди Арафинвэ? И потом, после вихря тьмы и пламени – неукротимый, необузданный Белерианд, хмурые седые горы и луга без конца и края, туманы Хитлума и горький запах трав Лотланна, отблески солнца на доспехах, боевые знамёна, ржание коней…
Бесконечно долгие годы он вспоминал их лица и голоса. Бесконечно долгие годы он не вспоминал их лица и голоса. Неоднократно ему казалось, что он уже окончательно успокоился и научился жить с этой памятью, и каждый раз мгновенный укол в сердце подсказывал ему, что он снова ошибся.
Совсем как сейчас.
– Конечно, – говорит Маглор Феанорион. – Я обязательно расскажу тебе, какими они были.
Леголас кивает – и вдруг, быстро шагнув вперёд, крепко обнимает его. Тут впору было бы снова удивиться, но Маглор за последние полчаса уже настолько устал удивляться, что вместо этого просто обнимает Леголаса в ответ.
– Извини, – говорит Леголас, но голос его уже звучит легко и весело, – просто ты выглядел так, словно тебя срочно нужно обнять. Я слышал, это помогает.
– Знакомая манера, – Маглор ещё раз сжимает его в объятиях и отстраняется. – От близнецов научился?
– Нет, от Гилдора. Он утверждает, что это лучшее лекарство при любых недугах, душевных в том числе. Я, конечно, не уверен, но, кажется, у него это действительно срабатывает?
– Ещё бы у Гилдора это не срабатывало. Это его уникальный навык с юности, на все случаи жизни. Леголас, послушай!
Леголас вопросительно склоняет голову набок, тоже очень похожим на Элладана и Элрохира движением, и ждёт продолжения.
– Наверное, лучше пока ни о чем не рассказывать Трандуилу, – говорит Маглор. – Пускай живёт спокойно. Я боюсь, если он узнает, что его нежно любимый сын проводит время не только в обществе воспитанника Феанорионов и его детей, но и в обществе одного из этих самых Феанорионов, его это не слишком порадует.
– Я думаю, папа догадывается, – сообщает Леголас, решивший, видимо, добить его напоследок этим известием. – Даже если он никогда не встречался с Эннорфином лицом к лицу, ему прекрасно известно, что в доме владыки Элронда живет некто с необыкновенным голосом, мастер меча и заклинатель коней, рождённый на Западе. У любого, кто знает историю Элронда, закрались бы подозрения, а папа всё-таки крайне проницателен.
– Знаешь, – доверительно говорит ему Маглор, – я просто не буду спрашивать, как так могло получиться, что Трандуил догадывается, но продолжает отпускать тебя в Имладрис. Для меня сегодня и без того уже слишком много потрясений. Я лучше когда-нибудь потом спрошу, столетия через два-три.
– Договорились, – лучезарно улыбаясь, соглашается Леголас. – Тогда я пойду? Я и так опоздал к Глорфинделу, теперь мне светят лишние пятнадцать кругов разминки.
– Я с тобой, – Маглор распахивает дверь и кивает на выход. – Если Глорфиндел будет слишком сильно возмущаться, скажешь ему, что это я виноват. Правда, есть вероятность, что тогда он отправит меня бегать с тобой за компанию, но! Глубоко в душе он будет в восторге.